Финал: лодка посреди озера

Сцена: Цюрихское озеро, ночь

Перед финалом рассказчик сидит на берегу: пристань прогулочных пароходов, но «в такой час пароходы уже не ходят». На причале — человек в вёсельной лодке, курит; красный огонёк сигареты отражается в воде. Рассказчик наблюдает за ним «минут десять». [DE L534]

Дальше — сделка: «я расправляю плечи, как будто у меня больше храбрости, чем есть», и предлагает двести франков, чтобы его перевезли на другую сторону. Лодочник подумал — и согласился. [DE L535]

И последняя строка: «Я залезаю в лодку, сажусь на деревянную скамью, и мужчина вставляет вёсла в эти металлические штуки и отчаливает. Скоро мы будем посреди озера. Уже скоро». [DE L536]

Двойной финал: могила, которая не нашлась

Лодке предшествует неудача на кладбище Кильхберг: рассказчик ищет могилу Томаса Манна со спичками и пластиковой свечкой — и не находит. «Я не нахожу эту дурацкую могилу Томаса Манна». [DE L525-526] [DE L531]

Между ними — чёрный пёс, испражняющийся на могилу (возможно, на могилу Манна), и брошенная в него свеча. [DE L528-530]

Эту последовательность можно прочитать как двойной финал: сначала — невозможность найти прошлое (могила), затем — отплытие от берега (лодка). Оба жеста — разрыв связи: с традицией и с сушей.

Эхо Ролло: пристань и зелёный свет

Мотив лодки возникает раньше — на вилле у Боденского озера: ночью рассказчик и Ролло стоят на маленьком причале, «уходящем в тёмную воду», далеко на озере мигает зелёный огонёк, и Ролло плачет. [DE L475]

Рассказчик оставляет Ролло на причале — «хотя, возможно, я мог бы сказать ему что-то ещё». [DE L479] В финале он сам оказывается в лодке — в позиции того, кто уплывает, а не остаётся на берегу.

Как это читали

Интерпретации финала расходятся. Перевозчик за двести франков читается как хароновская фигура — плата за переправу; «середина озера» как лиминальное пространство между берегами, между странами и состояниями. Это читательские и исследовательские трактовки, а не факты текста; сам текст даёт только сцену и её интонацию.

Сам роман заранее снял вопрос о смысле: рассказчик едет в Швейцарию не за ответом, а «на другую сторону» — и последняя фраза обрывается на «Schon bald», до прибытия. Faserland заканчивается не прибытием, а серединой.

Харон: переправа в загробный мир (по трактовкам Хасбах / Хильшер / Блум)

Одна из устойчивых исследовательских трактовок читает лодочника как Харона — перевозчика душ, за деньги переправляющего мёртвых в подземный мир. Хасбах связывает с этим последнюю реплику: «Хотя говорящий делает вид, будто хочет пересечь озеро, его заключительные слова говорят против этого и свидетельствуют о смерти: „Bald sind wir in der Mitte des Sees. Schon bald“». Там же предлагается интертекстуальная связь с песней странника Гёте. [DE L536] [SRC:hasbach L3325-3330]

Гребиньски цитирует статью Мартина Хильшера «Поколение и ментальность» (2000): «„Faserland“ заканчивается выездом я-рассказчика на Цюрихское озеро, который в действительности представляет собой переправу в челне Харона в царство мёртвых» (S. 181). Гребиньски упоминает и рецензию Томаса Гросса в tageszeitung с той же трактовкой мотива Ахерона, но предупреждает: у Крахта нельзя быть уверенным ни в одной интерпретации. [SRC:grabienski L1285-1288]

В сборнике «Christian Kracht Revisited» Блум видит отсылки к Харону сразу в двух фигурах: в таксисте, который везёт рассказчика на кладбище в Цюрихе, и в лодочнике из последней сцены. Харон оказывается кульминацией движения бегства — так же, как у Ашенбаха в «Смерти в Венеции» Томаса Манна, к финалу которой «Faserland» тесно примыкает в последних пассажах. [DE L525-531] [SRC:revisited L9504-9510]