Перевод на английский: Дэниел Боулз

Первая фраза: переписать Крахта

Роман начинается знаменитой крахтовской фразой — плоской, ироничной, с двойным дном [sent-1]. В немецком: «жизнь была полна забот, но и не совсем». Русский перевод сохраняет эту интонацию почти дословно: «Жизнь была полна забот, но и не совсем» [sent-1].

Боулз делает нечто радикальное: «This life, this sorrow. Both were imagined.» — «Эта жизнь, эта печаль. Обе были воображены». От иронии не остаётся и следа; вместо неё — метафизическое заявление, которое заранее настраивает на тему исчезновения и воображаемых миров. Это решение можно любить или оспаривать, но оно осознанное: переводчик английского «Воздуха» с первой строки объявляет, что будет не копировать, а интерпретировать.

Для переводчика это урок первого порядка: первая фраза — это договор с читателем. Боулз заключает договор о поэтике. Габелли (итальянский перевод) и наш русский — договор о верности тону. Все три договора законны; они просто разные.

Структура: монтаж превращается в течение

Крахт пишет кинематографически: десятки абзацев по одному предложению [sent-137–sent-141]. Немецкая страница выглядит как монтажная нарезка. Итальянский перевод сохраняет эту нарезку почти полностью. Английский — нет: Боулз последовательно укрупняет абзацы, склеивая односложные немецкие куски в развёрнутые блоки.

Что это даёт: английская проза течёт, как и положено английской прозе; читатель не спотыкается о рваный ритм. Что теряется: визуальная, почти сценарная дискретность оригинала — та самая «плоская» эстетика, на которой держится крахтовский deadpan.

В финале, однако, Боулз сохраняет фрагментарность безупречно: семь безглагольных обрывков последней главы [sent-3103–sent-3109] остаются семью обрывками — «The window. Open, diaphanous gauze curtains gently fluttering back and forth. Beyond, the meadow.». Значит, укрупнение — не небрежность, а система: поток там, где повествование течёт; фрагмент там, где мир распадается.

Британизация: Оркнеи — это Шотландия

Действие первой части происходит в Стромнессе, на Оркнейских островах — это Шотландия. Боулз принимает стилистическое решение писать британским английским: резиновые сапоги становятся «Wellingtons» [sent-12], свитер — «jumper» [sent-121], швейцарские «Naßzellen» (недвижимостный жаргонизм «мокрые ячейки») — британским риелторским термином «wet rooms» [sent-484].

Это редкий тип переводческого решения — локализация сеттинга, а не языка читателя. Мир Пауля географически британский, и английский перевод возвращает ему эту британскость, которую немецкий текст лишь описывает. Для русского перевода такой ход недоступен: у нас нет «шотландского русского». О реальной географии нити Пауля — в «Двух картах».

Сюда же — «fermented butter» для Sauerrahmbutter [sent-125] и «highbrow modernist monthly» для «modernistischen, asketischen Intelligenzblatt» [sent-83]: Боулз выбирает слова из лексикона британского дизайнера интерьеров, потому что Пауль и есть британский по культурному коду дизайнер.

Кошка, которая выбрала

Одноглазая кошка — сквозной мотив романа [sent-26]. Немецкое «Diese hier war ihm zugelaufen» означает «эта сама к нему приблудилась». Боулз переводит: «This one had chosen him» — «Эта прибилась к нему» [sent-56].

Смещение маленькое, а смысл другой: не бездомное животное прибилось к человеку, а существо сделало выбор. В мире, где всё исчезает и растворяется, кошка, которая выбирает остаться, — это якорь. Решение из тех, что кажутся вольностью, но работают на роман лучше оригинальной нейтральности.

Там же, в сцене с кошкой: «Die Katze zog abwechselnd die linke und rechte Pfote hoch» — кошка поочерёдно поднимала лапы, зацепившиеся когтями за ковёр [sent-28]. Боулз находит единственно точный английский глагол: «The animal kneaded them by turns» — «месила их по очереди». Knead — это именно то, что делают кошки. Переводчик услышал животное.

Добавления: бородатые ремесленники

Боулз позволяет себе и прямые добавления. Немецкое «Junge Leute hatten eine alte Salzgewinnungsanlage gekauft» — «молодые люди купили старую солеварню» [sent-127]. По-английски: «Bearded young artisans had bought an old salt factory» — «бородатые молодые ремесленники».

«Бородатые» — это домысленная деталь, которой нет в оригинале. Но деталь точная по духу: вся сцена с хипстерской реанимацией соляного дела [sent-126–sent-129] высмеивает именно этот типаж. Боулз вытащил наружу то, что у Крахта подразумевается. Опасный приём — но здесь он сработал.

Другой пример огласки подтекста: «Keramikwaffe» (керамическое оружие) [sent-114] становится «ceramic pistol» — конкретнее и кинематографичнее.

Ключевая сцена: «Где обитает предположение»

В разговоре с Коэном возникает, возможно, самая странная фраза романа: «Wo wohne die Vermutung» [sent-954] — где живёт, обитает само предположение. Коэн спрашивает, где хранятся образы Барнхилла, которых никогда не было в опыте [sent-953].

Боулз: «Where did conjecture reside?» — где пребывала догадка. Conjecture — слово философского регистра, reside сохраняет метафору жительства. Русский перевод идёт тем же путём: «Где же обитает предположение» [sent-954]. Два перевода независимо выбрали сохранить странность — это хороший тест: если фраза звучит дико во всех языках, значит, она дикая и есть, и так задумано.

Имена собственные этой сцены Боулз не трогает: Barnhill, Jura, Stavanger, Green Mountain остаются собой. Зато «Eismeer» — ледяное море Ильды — он пишет с заглавной буквы как имя собственное: «the Frozen Sea» [sent-150]. Мир мифа получает собственное имя.

Что теряется

Не всё выдерживает перенос. «Paul wachte mit einem Angstruck auf» [sent-44] — Пауль проснулся с рывком страха, в самом слове Angstruck сидит Angst. Боулз: «Paul awoke with a start» — страх испаряется, остаётся только вздрагивание.

«Früh, noch vor Sonnenaufgang» [sent-137] — «рано, ещё до восхода» — у Боулза превращается в «At sunrise», уже на восходе. Маленькая фактическая неточность в сцене, где важна каждая деталь освещения.

«Menschenskind» [sent-77] — тёплое, почти детское восклицание — становится сухим «Damn.». Регистр теряется: немецкий Пауль ворчит по-домашнему, английский — ругается.

Эти потери закономерны: Боулз платит ими за общую поэтизацию. Баланс его перевода — меньше иронии, больше метафизики.

Смена эпиграфа: решение уровня издания

В немецком издании единственный итеративный элемент книги — эпиграф из Йейтса, «The Song of Wandering Aengus», оставленный по-английски: «I went out to the hazel wood, / Because a fire was in my head...». Странствующий Энгус ищет мерцающую девушку, которая исчезла, — прямой ключ к Паулю и Ильде (имя Ильда значит «огонь»).

В английском (и итальянском) издании эпиграф другой: Perec, «Leur vie était comme une trop longue habitude... une vie sans rien» (оставлен по-французски), и Ле Гуин, «The machine conceals the machinations». Йейтса нет вовсе.

Это решение не переводчика, а автора и издательства — но оно меняет рамку чтения: вместо мифа о поиске исчезнувшей девушки читателю дают тему привычки-пустоты (жизнь Пауля) и машины, скрывающей свои machinations (дата-центр). Английская рамка холоднее и современнее. Перевод здесь начинается до первой главы.

Ледяной человек: морские термины и одна потеря

Сцена встречи Коэна с Ледяным человеком [sent-2053–sent-2097] — тест на морскую и полярную лексику. Очки из китовой кости со щелями от снежной слепоты [sent-2058] Боулз называет то «eyepiece made of whale bone», то «bone goggles» — два разных слова для одного предмета в пределах абзаца; итальянский перевод держит одно слово. Мелочь, но она заметна.

Зато морская терминология у Боулза точна: уключины-скамьи он называет правильным термином «thwarts», а вёсла — «oar blades». Это язык человека, который знает лодку. Итальянский перевод здесь проще: «banchi» (скамьи).

Антропологический термин «epikantische Falte» [sent-2061] оба перевода сохраняют точно (EN: «epicanthic fold», IT: «piega epicantica»). «Mandeln aus grünem Eis» [sent-2060] — «almonds of green ice» — дословно и поэтично.

Главная потеря сцены — объяснение герцога про ружьё. По-немецки: «Ein schrecklicher Stab, der mit einem Knall tötet» — жуткая палка, которая убивает с хлопком [sent-2800]. Наивное «с хлопком» важно: это взгляд человека, не знающего огнестрела. У Боулза остаётся только «A horrible staff that kills» — хлопок исчезает. Итальянский перевод его сохраняет.

Альбатрос [sent-2035–sent-2090] — привет Кольриджу — у Боулза остаётся альбатросом. Некоторые интертексты переводить нельзя, их можно только не трогать. О Ледяном человеке — в справочнике персонажей.

Проверка остранением: железный шкаф

Когда герцог рассказывает, что нашёл в воронке от упавшей звезды, он описывает космический аппарат так, как может описать его средневековый человек: «ein eiserner runder Schrank» — железный круглый шкаф [sent-2817]. Это остранение: автор намеренно не называет капсулу капсулой.

Боулз выдерживает испытание: «a round iron cabinet». Он не «расколдовывает» объект, не пишет «capsule» или «pod». Итальянский перевод тоже: «un armadio rotondo, di ferro». Оба перевода понимают, что здесь нельзя подсказывать читателю разгадку.

То же самое с очками Пауля глазами Ильды: «gläsernen Gestell» — стеклянная конструкция [sent-298]. Боулз: «glass apparatus». Ильда не знает слова «очки», и переводчик не даёт ей этого слова. Это главный урок для перевода двух регистров романа: мир Ильды не должен знать того, чего не знает Ильда.

И микробы в воде: «unsichtbare Wesen» — невидимые существа [sent-286]. На вопрос Ильды «Geister?» (духи?) Чужой отвечает: «eine Art Würmer» — вроде червей [sent-288]. Боулз: «Spirits?» — «worms of a sort». Он сохраняет лестницу понимания: от духов к червям, от мифа к догадке о биологии.

Герцог Камберленд: британский регистр

Сцена с реальным герцогом Камберлендским [sent-501–sent-518] — ещё одно поле британской локализации. Немецкий «Salon» Боулз превращает в «drawing room» — гостиную английского загородного дома; «Jagdschloß» — в «hunting lodge». Это лексикон британской аристократии, и он здесь уместен: действие в шотландском нагорье. О сцене охоты — в «Еде и охоте».

Одна историческая правка: по-немецки Пауль листает статью «über Farah Diba und dem Schah von Persien» — о Фарах Дибе и шахе Персии [sent-504]. Боулз пишет «the Shah of Iran» — шахе Ирана. Статья названа ностальгической, и «Персия» в оригинале — часть этой ностальгии; Боулз заменяет её на фактическое современное имя. Итальянский перевод оставляет «Persia». Здесь Боулз предпочёл точность — настроению.

«Diejenigen, die die Seuche nicht hatten» — те, кто не болел чумой [sent-2813], у Боулза становятся «the ones who were hale». Hale — здоровый, крепкий — слово с архаическим оттенком, оно ложится в регистр мира Ильды. Это уже не локализация, а стилизация.

Каменный город: чистота как облако

В Каменном городе Чужой рассматривает каменные сосуды: «vollendet in ihrer Unvollkommenheit, harmonisch und sauber wie eine Wolke» — совершенные в своём несовершенстве, гармоничные и чистые, как облако [sent-2354]. У Боулза: «perfect in their imperfection, harmonious, and trim like a cloud». Слово «trim» (опрятный, подтянутый) для облака — странный выбор; «sauber» скорее «clean». Облако не бывает «подтянутым». Итальянский перевод здесь точнее: «puliti come una nuvola».

Общество без собственности: «Dinge nicht zu teilen, galt als unerhört» — не делиться считалось неслыханным [sent-2346]. Боулз: «Not sharing things was regarded as ludicrous» — смехотворным. «Unerhört» — это возмутительное, из ряда вон, а не смешное; «ludicrous» чуть сдвигает оценку. Итальянский: «inconcepibile» — немыслимое — ближе к оригиналу.

Оба эти микропримера показывают предел боулзовской свободы: там, где он не переписывает целую фразу, а подбирает одно слово, он иногда промахивается мимо оттенка. Тем ценнее его удачи в крупных решениях.

Регистры: анонимный stranger и утрата Du

«Der Fremde» — Чужой — Боулз всюду пишет со строчной: «the stranger» (39 раз, ни разу не «the Stranger»). Это решение сохраняет анонимность: мы не знаем, кто этот человек, и строчная буква не даёт ему имени раньше времени. Итальянский перевод делает то же самое («lo straniero», 57 раз). Оба перевода понимают, что капитализация была бы спойлером.

Немецкий мир Ильды обращается на «Du» с заглавной буквой — «Du», «Dir», «Deine» — это интимная, почти сакральная форма. Английский «you» не различает ты/вы, и эта деталь исчезает безвозвратно: это структурная потеря, не ошибка. Итальянский сохраняет «tu» — и потому интимность обращения доезжает до итальянского читателя, но не до английского. О регистре Ильды в русском переводе — в «Языке двух миров».

Для русского перевода это важно: у нас есть ты/вы, и заглавное «Ты» в мире Ильды можно сохранить. Это одно из тех мест, где русский ближе к немецкому, чем английский.

Magier → mage: единая лексика фэнтези

Когда герцог благодарит Чужого, он говорит «Danke, Magier!» [sent-2874]. Боулз выбирает «mage» — слово из жанра фэнтези, а не нейтральное «magician». И дальше, когда солдаты в панике бегут от «Hexenmeister» (чернокнижника) [sent-2768], Боулз снова пишет «the mage» — он унифицирует всю магическую лексику в один термин.

Это смелое жанровое решение: Боулз признаёт, что мир Ильды — фэнтези, и говорит с читателем на языке жанра. Итальянский перевод дифференцирует: «mago» для Magier [sent-2874], но «stregoneria» (колдовство) для сцены с Hexenmeister [sent-2768] — там человек превращается в само колдовство.

Оба подхода работают. Боулзовский «mage» — последовательнее и атмосфернее; га벨лиевское разведение «mago/stregoneria» — точнее к немецким корням слов. Но в этой же сцене Боулз делает нечто большее, чем выбирает лексику: он снимает все три восклицательных знака благодарности, превращая аффект герцога в три ровные точки, — единственный из трёх переводов, который уплощает саму пунктуацию Крахта. Об этом — в «Боулз — уплощитель».

Сцена погребения: ружьё против пистолета

В сцене погребения Ильды [sent-2941–sent-2945] Пауль заворачивает вместе с ней белую керамиковую пистолет, «die nur sie benutzen konnte» [sent-2942]. Это отсылка к брошюре о керамическом оружии из первой главы [sent-114]. Боулз здесь пишет «the white ceramic gun» — хотя в первой главе он же перевёл «Keramikwaffe» как «ceramic pistol». Gun против pistol — маленькая внутренняя непоследовательность.

Итальянский перевод держит одно слово: «pistola di ceramica» и здесь, и раньше. Для перевода, претендующего на сеть сквозных мотивов, такая согласованность важна.

Зато «Ut summte ein altes Lied» — Ут напевала старую песню [sent-2943] — Боулз передаёт точно: «Ut hummed an ancient song». Hummed — именно напевала, без слов, как и задумано: на похоронах Ильды «keine Worte wurden gesprochen», слов не было вовсе [sent-2944]. Итальянский здесь слабее: «cantò piano» (тихо спела) вместо напева.

Мак и патроны: эвфемизм и армейский термин

Когда Илда стреляет в солдата, пулевое ранение описано как цветок: «eine kleine rote Mohnblume, die augenblicklich größer wurde» — маленький красный мак, который тотчас стал расти [sent-1293]. Это эвфемизм: смерть подана как расцветание. Боулз сохраняет образ и даже усиливает его глаголом «blooming larger» — мак расцветает. Итальянский перевод тоже держит метафору («un piccolo papavero rosso»). Оба перевода понимают, что здесь нельзя писать «пулевое отверстие».

Объяснение керамического пистолета [sent-1304–sent-1309] показывает боулзовский выбор лексики: патроны он называет «rounds» — армейским термином, а не бытовым «bullets». Пистолет здесь снова «ceramic gun» (в первой главе Keramikwaffe была «ceramic pistol») — терминология слегка плавает.

«Das Ding ist jetzt leer» [sent-1304] — штука теперь пустая — Боулз передаёт простым «it's empty now». Итальянский здесь берёт точный оружейный термин (см. статью про Габелли).

Лошади Коэна: приукрашивание

В лирическом отступлении о лошадях [sent-1630] немецкий текст говорит: «Ihre langen Köpfe, ihre gütigen opaken Augen» — их длинные головы, их добрые непрозрачные глаза. Боулз позволяет себе больше: «their long, slender, elegant necks, their kind, inky eyes» — длинные стройные изящные шеи (вместо голов) и «inky eyes» — чернильные глаза вместо непрозрачных.

Это характерный боулзовский ход: он добавляет эпитеты (slender, elegant) и заменяет точное «opaque» на поэтичное «inky». Красивее, но дальше от оригинала. Итальянский перевод на этой же фразе остаётся дословным: «teste allungate», «occhi opachi». Одна и та же фраза — две переводческие философии в действии.

Заимствования здесь Боулз не трогает: «Vapes» и «Snus» [sent-1620] остаются vapes и snus — англицизмы немецкого текста возвращаются домой. Итальянский перевод «Vapes» разворачивает в описательное «sigarette elettroniche».

Космологическое откровение

Когда Чужой объясняет Ильде, что он с другой планеты, возникает диалог о небе и богах [sent-2615–sent-2625]. Илда спрашивает «Aus dem Himmel?» [sent-2616] — из неба/небес? Немецкое Himmel двойственно: и небо, и рай. Чужой отвечает уклончиво, и Илда заключает: «Dann wärst Du ein Gott» — тогда ты был бы бог [sent-2625].

Боулз передаёт это прямо: «Then you would be a god». Он не пытается смягчить наивность Ильды или рационализировать сцену — и это правильно: сила сцены в том, что средневековая девочка принимает космонавта за бога, и переводчик не должен этому мешать.

Сводная таблица решений

Главные решения Боулза в одной таблице — с немецким оригиналом (по SSOT) и оценкой характера решения.

Повторимые уроки

Что из Боулза можно забрать в любой переводческий проект. Первое: сеттинг имеет право на свой диалект — если место действия Оркнеи, английский должен быть шотландско-британским. Второе: глаголы животных и предметов надо искать в мире этих животных и предметов (knead для кошки, reside для догадки).

Третье: первая фраза — договор с читателем, и переводчик имеет право предложить свой, если готов нести за него ответственность. Четвёртое: добавление допустимо, когда оно оглашает подтекст, а не выдумывает факт (борода у ремесленников — огласка; «at sunrise» вместо «до восхода» — уже ошибка).

Пятое: фрагментарность финала священна [sent-3103–sent-3109]. Там, где автор ломает синтаксис, переводчик ломает его в том же месте — даже если всю остальную книгу он синтаксис лечил.