Риторические фигуры 62 заголовков Эола

Before Nelson’s pillar trams slowed, shunted, changed trolley, started for Blackrock, Kingstown and Dalkey, Clonskea, Rathgar and Terenure, Palmerston Park and upper Rathmines, Sandymount Green, Rathmines, Ringsend and Sandymount Tower, Harold’s Cross. The hoarse Dublin United Tramway Company’s time

Перед колонною Нельсона трамваи притормаживали, меняли пути, переводили дугу, отправлялись на Блэкрок, Кингстаун и Долки, Клонски, Рэтгар и Тереньюр, Пальмерстон парк и Верхний Рэтмайнс, Сэндимаунт Грин, Рэтмайнс, Рингсенд и Сэндимаунт Тауэр, Хэролдс-кросс. Осипший диспетчер Объединенной Дублинской

Under the porch of the general post office shoeblacks called and polished. Parked in North Prince’s street His Majesty’s vermilion mailcars, bearing on their sides the royal initials, E. R., received loudly flung sacks of letters, postcards, lettercards, parcels, insured and paid, for local, provinc

У дверей главного почтамта чистильщики зазывали и надраивали. Его Величества ярко-красные почтовые кареты, стоящие на Северной Принс-стрит, украшенные по бокам королевскими вензелями E.R. , принимали с шумом швыряемые мешки с письмами, открытками, закрытками, бандеролями простыми и заказными, для ра

Grossbooted draymen rolled barrels dullthudding out of Prince’s stores and bumped them up on the brewery float. On the brewery float bumped dullthudding barrels rolled by grossbooted draymen out of Prince’s stores.

Ломовики в грубых тяжелых сапогах выкатывали с глухим стуком бочки из складов на Принс-стрит и загружали их в фургон пивоварни. В фургон пивоварни загружались бочки, с глухим стуком выкатываемые ломовиками в грубых тяжелых сапогах из складов на Принс-стрит.

Red Murray touched Mr Bloom’s arm with the shears and whispered:

Рыжий Мерри тронул рукав мистера Блума своими ножницами и шепнул:

—His grace phoned down twice this morning, Red Murray said gravely.

– Его преосвященство звонили дважды за это утро, – сказал Рыжий Мерри почтительно.

Hynes here too: account of the funeral probably. Thumping. Thump. This morning the remains of the late Mr Patrick Dignam. Machines. Smash a man to atoms if they got him caught. Rule the world today. His machineries are pegging away too. Like these, got out of hand: fermenting. Working away, tearing

Сегодня утром прах опочившего мистера Патрика Дигнама. Машины. || Хайнс тоже тут: сообщение о похоронах наверно. Стук. Перестук. || Перемелют человека на атомы если попадется туда. Правят миром сегодня. И его машинерия тоже трудится. Как эти, вышла из подчинения: забродило. || Пошло вразнос, рвется

Mr Bloom halted behind the foreman’s spare body, admiring a glossy crown.

Мистер Блум остановился за спиной щупловатого фактора, дивясь гладкоблестящей макушке.

Mr Bloom laid his cutting on Mr Nannetti’s desk.

Мистер Блум положил свою вырезку на стол мистера Наннетти.

—Like that, see. Two crossed keys here. A circle. Then here the name. Alexander Keyes, tea, wine and spirit merchant. So on.

– Вот так, видите. Тут два скрещенных ключа. И круг. А потом имя и фамилия, Алессандро Ключчи, торговля чаем и алкогольными напитками. Ну, и прочее.

Want to be sure of his spelling. Proof fever. Martin Cunningham forgot to give us his spellingbee conundrum this morning. It is amusing to view the unpar one ar alleled embarra two ars is it? double ess ment of a harassed pedlar while gauging au the symmetry with a y of a peeled pear under a cemeter

Должен все назубок знать как пишется. Охота за опечатками. Мартин Каннингем утром забыл нам дать свой головоломный диктант на правописание.

The foreman handed back the galleypage suddenly, saying:

Неожиданно фактор протянул оттиск назад, со словами:

He walked on through the caseroom passing an old man, bowed, spectacled, aproned. Old Monks, the dayfather. Queer lot of stuff he must have put through his hands in his time: obituary notices, pubs’ ads, speeches, divorce suits, found drowned. Nearing the end of his tether now. Sober serious man wit

Он прошел через наборный цех мимо согбенного старца в фартуке и в очках. Старина Монкс, староста дневной смены. Какой только дребедени не прошло у него через руки за долгую службу: некрологи, трактирные рекламы, речи, бракоразводные тяжбы, обнаружен утопленник. Подходит уж к концу своих сроков. Чело

He stayed in his walk to watch a typesetter neatly distributing type. Reads it backwards first. Quickly he does it. Must require some practice that. mangiD kcirtaP. Poor papa with his hagadah book, reading backwards with his finger to me. Pessach. Next year in Jerusalem. Dear, O dear! All that long

Через год в Иерусалиме. О Боже, Боже! Вся эта длинная история об исходе из земли Египетской и в дом рабства аллилуйя. Шема Исраэл Адонаи Элоим. Нет, это другая. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. И потом ягненок и кошка и собака и палка и вода и мясник. А потом ангел смерти убивает мясника

He went down the house staircase. Who the deuce scrawled all over those walls with matches? Looks as if they did it for a bet. Heavy greasy smell there always is in those works. Lukewarm glue in Thom’s next door when I was there.

Он спустился по лестнице. Кой дьявол тут исчиркал все стены спичками? Как будто на спор старались. И всегда в этих заведениях спертый тяжелый дух. Когда у Тома работал – от неостывшего клея в соседней комнате.

—The ghost walks, professor MacHugh murmured softly, biscuitfully to the dusty windowpane.

– Входит призрак, – тихонько прошамкал запыленному окну профессор Макхью полным печенья ртом.

—Whose land? Mr Bloom said simply.

– Чья отчизна? – спросил бесхитростно мистер Блум.

Cleverest fellow at the junior bar he used to be. Decline, poor chap. That hectic flush spells finis for a man. Touch and go with him. What’s in the wind, I wonder. Money worry.

Этот чахоточный румянец вернейший признак что песенка спета. Теперь только прощальный поцелуй. Интересно, с чем он пожаловал. Трудности с деньгами. || Раньше был самый способный из молодых адвокатов. Скатился, бедняга.

—The moon, professor MacHugh said. He forgot Hamlet.

– Луна, – сказал профессор Макхью. – Он забыл «Гамлета» .

All very fine to jeer at it now in cold print but it goes down like hot cake that stuff. He was in the bakery line too, wasn’t he? Why they call him Doughy Daw. Feathered his nest well anyhow. Daughter engaged to that chap in the inland revenue office with the motor. Hooked that nicely. Entertainmen

Кстати он кажется сам из булочников? А то с чего его зовут Сдобный Доу. Но кто бы ни был гнездышко он себе устроил недурно. У дочки жених в налоговом управлении, имеет автомобиль. Ловко подцепила его. Приемы, открытый дом. || Язвить можно конечно но публика-то это хватает как горячие пирожки. || Уго

—North Cork militia! the editor cried, striding to the mantelpiece. We won every time! North Cork and Spanish officers!

– Мы всегда побеждали! Северный Корк и испанские офицеры! || – Ополчение Северного Корка ! – вскричал редактор, устремляясь к камину.

He took a reel of dental floss from his waistcoat pocket and, breaking off a piece, twanged it smartly between two and two of his resonant unwashed teeth.

Он достал из жилетного кармана катушку нитки для зубов и, оторвав кусок, ловко натянул его как струну между двумя парами своих нечищеных звучных зубов.

Lenehan came out of the inner office with _Sport_’s tissues.

Ленехан появился из внутренних помещений с листками бюллетеней «Спорта» о скачках.

The bell whirred again as he rang off. He came in quickly and bumped against Lenehan who was struggling up with the second tissue.

Когда он положил трубку, телефон снова зажужжал. Он быстро вошел и натолкнулся прямо на Ленехана, боровшегося со вторым листочком.

—I’m just running round to Bachelor’s walk, Mr Bloom said, about this ad of Keyes’s. Want to fix it up. They tell me he’s round there in Dillon’s.

– Я должен бежать на Бэйчлорз-уок, – объяснил мистер Блум, – насчет этой рекламы для Ключчи. Надо договориться окончательно. Мне сказали, что он там рядом, у Диллона.

Both smiled over the crossblind at the file of capering newsboys in Mr Bloom’s wake, the last zigzagging white on the breeze a mocking kite, a tail of white bowknots.

Оба посмеялись, глядя поверх занавески на мальчишек, которые выплясывали гуськом за мистером Блумом, а у последнего белыми зигзагами мотался под ветром шутовской змей с белыми бантиками по хвосту.

He offered a cigarette to the professor and took one himself. Lenehan promptly struck a match for them and lit their cigarettes in turn. J. J. O’Molloy opened his case again and offered it.

Он предложил сигареты профессору, взял сам одну. Ленехан чиркнул проворно спичкой и дал им по очереди прикурить. Дж.Дж.О'Моллой снова раскрыл портсигар и протянул ему.

—Wait a moment, professor MacHugh said, raising two quiet claws. We mustn’t be led away by words, by sounds of words. We think of Rome, imperial, imperious, imperative.

– РИМ – Одну минуту, – сказал профессор Макхью, подняв два спокойных когтя. – Не следует поддаваться словам, звучанию слов. Мы думаем о Риме имперском, императорском, императивном .

—Good day, sir, Stephen answered blushing. The letter is not mine. Mr Garrett Deasy asked me to...

– Здравствуйте, сэр, – отвечал Стивен, краснея. – Это не мое письмо. || Мистер Гэррет Дизи меня попросил…

—We were always loyal to lost causes, the professor said. Success for us is the death of the intellect and of the imagination. We were never loyal to the successful. We serve them. I teach the blatant Latin language. I speak the tongue of a race the acme of whose mentality is the maxim: time is mone

– Мы всегда оставались верны обреченным предприятиям, – сказал профессор. – Успех означает для нас гибель разума и воображения. Мы никогда не хранили верность преуспевающим. Мы им прислуживаем. Я преподаю назойливую латынь. Я говорю на языке расы, у которой вершина мышления это афоризм: время – день

A smile of light brightened his darkrimmed eyes, lengthened his long lips.

Светлая улыбка оживила его темнооправленные глаза, еще больше растянула длинные губы.

—_There’s a ponderous pundit MacHugh Who wears goggles of ebony hue. As he mostly sees double To wear them why trouble? I can’t see the Joe Miller. Can you?_

Протирает очки он насупленно. Но успел он напиться, И в глазах все двоится, Так что труд его – даром погубленный.

—We were only thinking about it, Stephen said.

– Мы еще только собирались, – отвечал Стивен.

The editor laid a nervous hand on Stephen’s shoulder.

Редактор положил Стивену на плечо нервную руку.

—You can do it, Myles Crawford repeated, clenching his hand in emphasis. Wait a minute. We’ll paralyse Europe as Ignatius Gallaher used to say when he was on the shaughraun, doing billiardmarking in the Clarence. Gallaher, that was a pressman for you. That was a pen. You know how he made his mark? I

– Вы это можете, – повторил Майлс Кроуфорд, подкрепляя слова энергичным жестом. – Вот погодите. Мы парализуем Европу, как выражался Игнатий Галлахер, когда он мытарствовал, подрабатывал маркером на бильярде в отеле «Кларенс». Галлахер, вот это был журналист. Вот это перо. Знаете, как он сделал карье

—I’ll answer it, the professor said, going.

– Я подойду, – сказал профессор, направляясь в кабинет.

—Clever, Lenehan said. Very.

– Ловко, – сказал Ленехан. – И даже очень.

Mouth, south. Is the mouth south someway? Or the south a mouth? Must be some. South, pout, out, shout, drouth. Rhymes: two men dressed the same, looking the same, two by two.

Губы, клубы. Губы – это каким-то образом клубы, так, что ли? Или же клубы – это губы? Что-то такое должно быть. Клубы, тубы, любы, зубы, грубы. Рифмы: два человека, одеты одинаково, выглядят одинаково, по двое, парами .

J. J. O’Molloy, smiling palely, took up the gage.

Дж.Дж.О'Моллой со слабою улыбкою принял вызов.

—Grattan and Flood wrote for this very paper, the editor cried in his face. Irish volunteers. Where are you now? Established 1763. Dr Lucas. Who have you now like John Philpot Curran? Psha!

– Граттан и Флуд писали вот для этой самой газеты, – выкрикнул редактор ему в лицо. – Патриоты и добровольцы. А теперь вы где? Основана в 1763-м.

—He spoke on the law of evidence, J. J. O’Molloy said, of Roman justice as contrasted with the earlier Mosaic code, the _lex talionis_. And he cited the Moses of Michelangelo in the vatican.

– Он говорил о принципе правосудия на основе доказательств, согласно римскому праву, – сказал О'Моллой. – Он противопоставлял его более древнему Моисееву закону , lex talionis , и здесь напомнил про Моисея Микеланджело в Ватикане .

J. J. O’Molloy resumed, moulding his words:

Дж.Дж.О'Моллой продолжал, оттеняя каждое слово:

—Professor Magennis was speaking to me about you, J. J. O’Molloy said to Stephen. What do you think really of that hermetic crowd, the opal hush poets: A. E. the mastermystic? That Blavatsky woman started it. She was a nice old bag of tricks. A. E. has been telling some yankee interviewer that you c

– Профессор Мэйдженнис мне говорил про вас, – обратился О'Моллой к Стивену. – Скажите по правде, что вы думаете обо всей этой толпе герметистов, поэтов опалового безмолвия, с верховным мистом А.Э.? Все началось с этой дамы Блаватской. Уж это была замысловатая штучка. В одном интервью, которое он дал

In ferial tone he addressed J. J. O’Molloy:

Нарочито будничным тоном он обратился к Дж.Дж.О'Моллою:

It was revealed to me that those things are good which yet are corrupted which neither if they were supremely good nor unless they were good could be corrupted. Ah, curse you! That’s saint Augustine.

Открылось мне, что только доброе может стать хуже , если бы это было абсолютное добро или вовсе бы не было добром, то оно не могло бы стать хуже. А, черт побери! Это же из святого Августина.

J. J. O’Molloy said not without regret:

Дж.Дж.О'Моллой не без сожаленья заметил:

J. J. O’Molloy, about to follow him in, said quietly to Stephen:

Дж.Дж.О'Моллой, собравшись последовать за ним, тихо сказал Стивену:

Dubliners.

Дублинцы.

—They buy one and fourpenceworth of brawn and four slices of panloaf at the north city diningrooms in Marlborough street from Miss Kate Collins, proprietress... They purchase four and twenty ripe plums from a girl at the foot of Nelson’s pillar to take off the thirst of the brawn. They give two thre

– Они покупают на шиллинг четыре пенса грудинки и четыре ломтя формового хлеба у мисс Кейт Коллинз, хозяйки Северных Столовых на Мальборо-стрит. Потом они покупают двадцать и четыре спелые сливы у девчонки, торгующей у самого подножия колонны Нельсона, чтобы утолять жажду после грудинки. И, заплатив

—Yes, he said. I see them.

– Да-да, – сказал он, – я их вижу.

—Just this ad, Mr Bloom said, pushing through towards the steps, puffing, and taking the cutting from his pocket. I spoke with Mr Keyes just now. He’ll give a renewal for two months, he says. After he’ll see. But he wants a par to call attention in the _Telegraph_ too, the Saturday pink. And he want

Я уже говорил советнику Наннетти, он хочет такую же, как была в «Килкенни пипл», если еще не слишком поздно. Я бы мог ее взять в Национальной Библиотеке. Понимаете, дом ключей. Его фамилия Ключчи, получается игра слов. Но он, можно считать, обещал, что закажет. Но он только хочет, чтобы это немножко

—Will you tell him he can kiss my arse? Myles Crawford said throwing out his arm for emphasis. Tell him that straight from the stable.

– Передайте, что он может поцеловать меня в жопу! – отрезал Майлс Кроуфорд, сделав выразительный жест. – Вот так в натуре и передайте.

—He can kiss my royal Irish arse, Myles Crawford cried loudly over his shoulder. Any time he likes, tell him.

– Он может поцеловать мою благородную ирландскую жопу ! – громогласно объявил Майлс Кроуфорд. – Совершенно в любое время, так вот и передайте.

—_Nulla bona_, Jack, he said, raising his hand to his chin. I’m up to here. I’ve been through the hoop myself. I was looking for a fellow to back a bill for me no later than last week. Sorry, Jack. You must take the will for the deed. With a heart and a half if I could raise the wind anyhow.

– Nulla bona , Джек, – сказал он, поднося руку к подбородку. – Я и сам вот посюда. Тоже крупные передряги. Не далее как на прошлой неделе разыскивал, кто бы дал поручительство под мой вексель. Мне очень жаль, Джек. Будь хоть малейшая возможность. Если бы мог где-нибудь найти, я бы со всей душой.

—That’s new, Myles Crawford said. That’s copy. Out for the waxies’ Dargle. Two old trickies, what?

– Это свежо, – одобрил Майлс Кроуфорд. – Это материал. Выбрались на гулянье сапожников в Дагл. Две старые плутовки, а дальше что?

—Easy all, Myles Crawford said. No poetic licence. We’re in the archdiocese here.

– Полегче, – сказал Майлс Кроуфорд. – Без поэтических вольностей. Мы тут в епархии архиепископа.

—It gives them a crick in their necks, Stephen said, and they are too tired to look up or down or to speak. They put the bag of plums between them and eat the plums out of it, one after another, wiping off with their handkerchiefs the plumjuice that dribbles out of their mouths and spitting the plum

– Но у них от этого затекает шея, – говорил Стивен, – и они так устали, что уже не могут смотреть ни вверх ни вниз ни даже говорить. Они ставят между собой пакет со сливами и начинают их поедать одну за другой, утирая платочками сливовый сок, стекающий изо рта, и не спеша выплевывая косточки через п

—You remind me of Antisthenes, the professor said, a disciple of Gorgias, the sophist. It is said of him that none could tell if he were bitterer against others or against himself. He was the son of a noble and a bondwoman. And he wrote a book in which he took away the palm of beauty from Argive Hel

– Вы мне напоминаете Антисфена , – сказал профессор, – ученика софиста Горгия. О нем рассказывают, что никак не могли решить, кого он яростнее хулил, других или же себя самого. Он был сыном аристократа и рабыни. И он написал книгу, в которой отнял пальму первенства по красоте у аргивянки Елены и пер

At various points along the eight lines tramcars with motionless trolleys stood in their tracks, bound for or from Rathmines, Rathfarnham, Blackrock, Kingstown and Dalkey, Sandymount Green, Ringsend and Sandymount Tower, Donnybrook, Palmerston Park and Upper Rathmines, all still, becalmed in short c

В различных точках на всех восьми линиях стояли на рельсах с застывшими дугами трамваи, шедшие в или из Рэтмайнса, Рэтфарнэма, Блэкрока, Кингстауна и Долки, Сэндимаунт Грин, Рингсенда и Сэндимаунт Тауэр, Доннибрука, Пальмерстон парка и Верхнего Рэтмайнса, в неподвижном спокойствии короткого замыкани

—But what do you call it? Myles Crawford asked. Where did they get the plums?

– А как вы это назовете? – осведомился Майлс Кроуфорд. – И где они взяли сливы?

—Call it, wait, the professor said, opening his long lips wide to reflect. Call it, let me see. Call it: _deus nobis hæc otia fecit._

– Назовите это… сейчас, минутку, – сказал профессор, в раздумье широко раздвинув длинные губы. – Постойте, постойте. Назовем так: deus nobis haec otia fecit .

J. J. O’Molloy sent a weary sidelong glance towards the statue and held his peace.

Дж.Дж.О'Моллой искоса бросил усталый взгляд на статую, продолжая хранить молчание.

—Onehandled adulterer, he said smiling grimly. That tickles me, I must say.

– Однорукий прелюбодей, – повторил он, усмехаясь угрюмо. – Надо сказать, это меня привлекает.