Ep.7 Aeolus · Эол

English

IN THE HEART OF THE HIBERNIAN METROPOLIS

Before Nelson’s pillar trams slowed, shunted, changed trolley, started for Blackrock, Kingstown and Dalkey, Clonskea, Rathgar and Terenure, Palmerston Park and upper Rathmines, Sandymount Green, Rathmines, Ringsend and Sandymount Tower, Harold’s Cross. The hoarse Dublin United Tramway Company’s timekeeper bawled them off:

—Rathgar and Terenure!

—Come on, Sandymount Green!

Right and left parallel clanging ringing a doubledecker and a singledeck moved from their railheads, swerved to the down line, glided parallel.

—Start, Palmerston Park!

THE WEARER OF THE CROWN

Under the porch of the general post office shoeblacks called and polished. Parked in North Prince’s street His Majesty’s vermilion mailcars, bearing on their sides the royal initials, E. R., received loudly flung sacks of letters, postcards, lettercards, parcels, insured and paid, for local, provincial, British and overseas delivery.

GENTLEMEN OF THE PRESS

Grossbooted draymen rolled barrels dullthudding out of Prince’s stores and bumped them up on the brewery float. On the brewery float bumped dullthudding barrels rolled by grossbooted draymen out of Prince’s stores.

—There it is, Red Murray said. Alexander Keyes.

—Just cut it out, will you? Mr Bloom said, and I’ll take it round to the Telegraph office.

The door of Ruttledge’s office creaked again. Davy Stephens, minute in a large capecoat, a small felt hat crowning his ringlets, passed out with a roll of papers under his cape, a king’s courier.

Red Murray’s long shears sliced out the advertisement from the newspaper in four clean strokes. Scissors and paste.

—I’ll go through the printingworks, Mr Bloom said, taking the cut square.

—Of course, if he wants a par, Red Murray said earnestly, a pen behind his ear, we can do him one.

—Right, Mr Bloom said with a nod. I’ll rub that in.

We.

WILLIAM BRAYDEN, ESQUIRE, OF OAKLANDS, SANDYMOUNT

Red Murray touched Mr Bloom’s arm with the shears and whispered:

—Brayden.

Mr Bloom turned and saw the liveried porter raise his lettered cap as a stately figure entered between the newsboards of the Weekly Freeman and National Press and the Freeman’s Journal and National Press. Dullthudding Guinness’s barrels. It passed statelily up the staircase, steered by an umbrella, a solemn beardframed face. The broadcloth back ascended each step: back. All his brains are in the nape of his neck, Simon Dedalus says. Welts of flesh behind on him. Fat folds of neck, fat, neck, fat, neck.

—Don’t you think his face is like Our Saviour? Red Murray whispered.

The door of Ruttledge’s office whispered: ee: cree. They always build one door opposite another for the wind to. Way in. Way out.

Our Saviour: beardframed oval face: talking in the dusk. Mary, Martha. Steered by an umbrella sword to the footlights: Mario the tenor.

—Or like Mario, Mr Bloom said.

—Yes, Red Murray agreed. But Mario was said to be the picture of Our Saviour.

Jesusmario with rougy cheeks, doublet and spindle legs. Hand on his heart. In Martha.

Co-ome thou lost one, Co-ome thou dear one!

THE CROZIER AND THE PEN

—His grace phoned down twice this morning, Red Murray said gravely.

They watched the knees, legs, boots vanish. Neck.

A telegram boy stepped in nimbly, threw an envelope on the counter and stepped off posthaste with a word:

—Freeman!

Mr Bloom said slowly:

—Well, he is one of our saviours also.

A meek smile accompanied him as he lifted the counterflap, as he passed in through a sidedoor and along the warm dark stairs and passage, along the now reverberating boards. But will he save the circulation? Thumping. Thumping.

He pushed in the glass swingdoor and entered, stepping over strewn packing paper. Through a lane of clanking drums he made his way towards Nannetti’s reading closet.

WITH UNFEIGNED REGRET IT IS WE ANNOUNCE THE DISSOLUTION OF A MOST RESPECTED DUBLIN BURGESS

Hynes here too: account of the funeral probably. Thumping. Thump. This morning the remains of the late Mr Patrick Dignam. Machines. Smash a man to atoms if they got him caught. Rule the world today. His machineries are pegging away too. Like these, got out of hand: fermenting. Working away, tearing away. And that old grey rat tearing to get in.

HOW A GREAT DAILY ORGAN IS TURNED OUT

Mr Bloom halted behind the foreman’s spare body, admiring a glossy crown.

Strange he never saw his real country. Ireland my country. Member for College green. He boomed that workaday worker tack for all it was worth. It’s the ads and side features sell a weekly, not the stale news in the official gazette. Queen Anne is dead. Published by authority in the year one thousand and. Demesne situate in the townland of Rosenallis, barony of Tinnahinch. To all whom it may concern schedule pursuant to statute showing return of number of mules and jennets exported from Ballina. Nature notes. Cartoons. Phil Blake’s weekly Pat and Bull story. Uncle Toby’s page for tiny tots. Country bumpkin’s queries. Dear Mr Editor, what is a good cure for flatulence? I’d like that part. Learn a lot teaching others. The personal note. M. A. P. Mainly all pictures. Shapely bathers on golden strand. World’s biggest balloon. Double marriage of sisters celebrated. Two bridegrooms laughing heartily at each other. Cuprani too, printer. More Irish than the Irish.

The machines clanked in threefour time. Thump, thump, thump. Now if he got paralysed there and no-one knew how to stop them they’d clank on and on the same, print it over and over and up and back. Monkeydoodle the whole thing. Want a cool head.

—Well, get it into the evening edition, councillor, Hynes said.

Soon be calling him my lord mayor. Long John is backing him, they say.

The foreman, without answering, scribbled press on a corner of the sheet and made a sign to a typesetter. He handed the sheet silently over the dirty glass screen.

—Right: thanks, Hynes said moving off.

Mr Bloom stood in his way.

—If you want to draw the cashier is just going to lunch, he said, pointing backward with his thumb.

—Did you? Hynes asked.

—Mm, Mr Bloom said. Look sharp and you’ll catch him.

—Thanks, old man, Hynes said. I’ll tap him too.

He hurried on eagerly towards the Freeman’s Journal.

Three bob I lent him in Meagher’s. Three weeks. Third hint.

WE SEE THE CANVASSER AT WORK

Mr Bloom laid his cutting on Mr Nannetti’s desk.

—Excuse me, councillor, he said. This ad, you see. Keyes, you remember?

Mr Nannetti considered the cutting awhile and nodded.

—He wants it in for July, Mr Bloom said.

The foreman moved his pencil towards it.

—But wait, Mr Bloom said. He wants it changed. Keyes, you see. He wants two keys at the top.

Hell of a racket they make. He doesn’t hear it. Nannan. Iron nerves. Maybe he understands what I.

The foreman turned round to hear patiently and, lifting an elbow, began to scratch slowly in the armpit of his alpaca jacket.

—Like that, Mr Bloom said, crossing his forefingers at the top.

Let him take that in first.

Mr Bloom, glancing sideways up from the cross he had made, saw the foreman’s sallow face, think he has a touch of jaundice, and beyond the obedient reels feeding in huge webs of paper. Clank it. Clank it. Miles of it unreeled. What becomes of it after? O, wrap up meat, parcels: various uses, thousand and one things.

Slipping his words deftly into the pauses of the clanking he drew swiftly on the scarred woodwork.

HOUSE OF KEY(E)S

—Like that, see. Two crossed keys here. A circle. Then here the name. Alexander Keyes, tea, wine and spirit merchant. So on.

Better not teach him his own business.

—You know yourself, councillor, just what he wants. Then round the top in leaded: the house of keys. You see? Do you think that’s a good idea?

The foreman moved his scratching hand to his lower ribs and scratched there quietly.

—The idea, Mr Bloom said, is the house of keys. You know, councillor, the Manx parliament. Innuendo of home rule. Tourists, you know, from the isle of Man. Catches the eye, you see. Can you do that?

I could ask him perhaps about how to pronounce that voglio. But then if he didn’t know only make it awkward for him. Better not.

—We can do that, the foreman said. Have you the design?

—I can get it, Mr Bloom said. It was in a Kilkenny paper. He has a house there too. I’ll just run out and ask him. Well, you can do that and just a little par calling attention. You know the usual. Highclass licensed premises. Longfelt want. So on.

The foreman thought for an instant.

—We can do that, he said. Let him give us a three months’ renewal.

A typesetter brought him a limp galleypage. He began to check it silently. Mr Bloom stood by, hearing the loud throbs of cranks, watching the silent typesetters at their cases.

ORTHOGRAPHICAL

Want to be sure of his spelling. Proof fever. Martin Cunningham forgot to give us his spellingbee conundrum this morning. It is amusing to view the unpar one ar alleled embarra two ars is it? double ess ment of a harassed pedlar while gauging au the symmetry with a y of a peeled pear under a cemetery wall. Silly, isn’t it? Cemetery put in of course on account of the symmetry.

I should have said when he clapped on his topper. Thank you. I ought to have said something about an old hat or something. No. I could have said. Looks as good as new now. See his phiz then.

Sllt. The nethermost deck of the first machine jogged forward its flyboard with sllt the first batch of quirefolded papers. Sllt. Almost human the way it sllt to call attention. Doing its level best to speak. That door too sllt creaking, asking to be shut. Everything speaks in its own way. Sllt.

NOTED CHURCHMAN AN OCCASIONAL CONTRIBUTOR

The foreman handed back the galleypage suddenly, saying:

—Wait. Where’s the archbishop’s letter? It’s to be repeated in the Telegraph. Where’s what’s his name?

He looked about him round his loud unanswering machines.

—Monks, sir? a voice asked from the castingbox.

—Ay. Where’s Monks?

—Monks!

Mr Bloom took up his cutting. Time to get out.

—Then I’ll get the design, Mr Nannetti, he said, and you’ll give it a good place I know.

—Yes, sir.

Three months’ renewal. Want to get some wind off my chest first. Try it anyhow. Rub in August: good idea: horseshow month. Ballsbridge. Tourists over for the show.

A DAYFATHER

He walked on through the caseroom passing an old man, bowed, spectacled, aproned. Old Monks, the dayfather. Queer lot of stuff he must have put through his hands in his time: obituary notices, pubs’ ads, speeches, divorce suits, found drowned. Nearing the end of his tether now. Sober serious man with a bit in the savingsbank I’d say. Wife a good cook and washer. Daughter working the machine in the parlour. Plain Jane, no damn nonsense.

AND IT WAS THE FEAST OF THE PASSOVER

He stayed in his walk to watch a typesetter neatly distributing type. Reads it backwards first. Quickly he does it. Must require some practice that. mangiD kcirtaP. Poor papa with his hagadah book, reading backwards with his finger to me. Pessach. Next year in Jerusalem. Dear, O dear! All that long business about that brought us out of the land of Egypt and into the house of bondage alleluia. Shema Israel Adonai Elohenu. No, that’s the other. Then the twelve brothers, Jacob’s sons. And then the lamb and the cat and the dog and the stick and the water and the butcher. And then the angel of death kills the butcher and he kills the ox and the dog kills the cat. Sounds a bit silly till you come to look into it well. Justice it means but it’s everybody eating everyone else. That’s what life is after all. How quickly he does that job. Practice makes perfect. Seems to see with his fingers.

Mr Bloom passed on out of the clanking noises through the gallery on to the landing. Now am I going to tram it out all the way and then catch him out perhaps. Better phone him up first. Number? Yes. Same as Citron’s house. Twentyeight. Twentyeight double four.

ONLY ONCE MORE THAT SOAP

He went down the house staircase. Who the deuce scrawled all over those walls with matches? Looks as if they did it for a bet. Heavy greasy smell there always is in those works. Lukewarm glue in Thom’s next door when I was there.

He took out his handkerchief to dab his nose. Citronlemon? Ah, the soap I put there. Lose it out of that pocket. Putting back his handkerchief he took out the soap and stowed it away, buttoned, into the hip pocket of his trousers.

What perfume does your wife use? I could go home still: tram: something I forgot. Just to see: before: dressing. No. Here. No.

A sudden screech of laughter came from the Evening Telegraph office. Know who that is. What’s up? Pop in a minute to phone. Ned Lambert it is.

He entered softly.

ERIN, GREEN GEM OF THE SILVER SEA

—The ghost walks, professor MacHugh murmured softly, biscuitfully to the dusty windowpane.

Mr Dedalus, staring from the empty fireplace at Ned Lambert’s quizzing face, asked of it sourly:

—Agonising Christ, wouldn’t it give you a heartburn on your arse?

Ned Lambert, seated on the table, read on:

—Or again, note the meanderings of some purling rill as it babbles on its way, tho’ quarrelling with the stony obstacles, to the tumbling waters of Neptune’s blue domain, ’mid mossy banks, fanned by gentlest zephyrs, played on by the glorious sunlight or ’neath the shadows cast o’er its pensive bosom by the overarching leafage of the giants of the forest. What about that, Simon? he asked over the fringe of his newspaper. How’s that for high?

—Changing his drink, Mr Dedalus said.

Ned Lambert, laughing, struck the newspaper on his knees, repeating:

—The pensive bosom and the overarsing leafage. O boys! O boys!

—And Xenophon looked upon Marathon, Mr Dedalus said, looking again on the fireplace and to the window, and Marathon looked on the sea.

—That will do, professor MacHugh cried from the window. I don’t want to hear any more of the stuff.

He ate off the crescent of water biscuit he had been nibbling and, hungered, made ready to nibble the biscuit in his other hand.

High falutin stuff. Bladderbags. Ned Lambert is taking a day off I see. Rather upsets a man’s day, a funeral does. He has influence they say. Old Chatterton, the vicechancellor, is his granduncle or his greatgranduncle. Close on ninety they say. Subleader for his death written this long time perhaps. Living to spite them. Might go first himself. Johnny, make room for your uncle. The right honourable Hedges Eyre Chatterton. Daresay he writes him an odd shaky cheque or two on gale days. Windfall when he kicks out. Alleluia.

—Just another spasm, Ned Lambert said.

—What is it? Mr Bloom asked.

—A recently discovered fragment of Cicero, professor MacHugh answered with pomp of tone. Our lovely land.

SHORT BUT TO THE POINT

—Whose land? Mr Bloom said simply.

—Most pertinent question, the professor said between his chews. With an accent on the whose.

—Dan Dawson’s land Mr Dedalus said.

—Is it his speech last night? Mr Bloom asked.

Ned Lambert nodded.

—But listen to this, he said.

The doorknob hit Mr Bloom in the small of the back as the door was pushed in.

—Excuse me, J. J. O’Molloy said, entering.

Mr Bloom moved nimbly aside.

—I beg yours, he said.

—Good day, Jack.

—Come in. Come in.

—Good day.

—How are you, Dedalus?

—Well. And yourself?

J. J. O’Molloy shook his head.

SAD

Cleverest fellow at the junior bar he used to be. Decline, poor chap. That hectic flush spells finis for a man. Touch and go with him. What’s in the wind, I wonder. Money worry.

—Or again if we but climb the serried mountain peaks.

—You’re looking extra.

—Is the editor to be seen? J. J. O’Molloy asked, looking towards the inner door.

—Very much so, professor MacHugh said. To be seen and heard. He’s in his sanctum with Lenehan.

J. J. O’Molloy strolled to the sloping desk and began to turn back the pink pages of the file.

Practice dwindling. A mighthavebeen. Losing heart. Gambling. Debts of honour. Reaping the whirlwind. Used to get good retainers from D. and T. Fitzgerald. Their wigs to show the grey matter. Brains on their sleeve like the statue in Glasnevin. Believe he does some literary work for the Express with Gabriel Conroy. Wellread fellow. Myles Crawford began on the Independent. Funny the way those newspaper men veer about when they get wind of a new opening. Weathercocks. Hot and cold in the same breath. Wouldn’t know which to believe. One story good till you hear the next. Go for one another baldheaded in the papers and then all blows over. Hail fellow well met the next moment.

—Ah, listen to this for God’ sake, Ned Lambert pleaded. Or again if we but climb the serried mountain peaks...

—Bombast! the professor broke in testily. Enough of the inflated windbag!

—Peaks, Ned Lambert went on, towering high on high, to bathe our souls, as it were...

—Bathe his lips, Mr Dedalus said. Blessed and eternal God! Yes? Is he taking anything for it?

—As ’twere, in the peerless panorama of Ireland’s portfolio, unmatched, despite their wellpraised prototypes in other vaunted prize regions, for very beauty, of bosky grove and undulating plain and luscious pastureland of vernal green, steeped in the transcendent translucent glow of our mild mysterious Irish twilight...

HIS NATIVE DORIC

—The moon, professor MacHugh said. He forgot Hamlet.

—That mantles the vista far and wide and wait till the glowing orb of the moon shine forth to irradiate her silver effulgence...

—O! Mr Dedalus cried, giving vent to a hopeless groan. Shite and onions! That’ll do, Ned. Life is too short.

He took off his silk hat and, blowing out impatiently his bushy moustache, welshcombed his hair with raking fingers.

Ned Lambert tossed the newspaper aside, chuckling with delight. An instant after a hoarse bark of laughter burst over professor MacHugh’s unshaven blackspectacled face.

—Doughy Daw! he cried.

WHAT WETHERUP SAID

All very fine to jeer at it now in cold print but it goes down like hot cake that stuff. He was in the bakery line too, wasn’t he? Why they call him Doughy Daw. Feathered his nest well anyhow. Daughter engaged to that chap in the inland revenue office with the motor. Hooked that nicely. Entertainments. Open house. Big blowout. Wetherup always said that. Get a grip of them by the stomach.

The inner door was opened violently and a scarlet beaked face, crested by a comb of feathery hair, thrust itself in. The bold blue eyes stared about them and the harsh voice asked:

—What is it?

—And here comes the sham squire himself! professor MacHugh said grandly.

—Getonouthat, you bloody old pedagogue! the editor said in recognition.

—Come, Ned, Mr Dedalus said, putting on his hat. I must get a drink after that.

—Drink! the editor cried. No drinks served before mass.

—Quite right too, Mr Dedalus said, going out. Come on, Ned.

Ned Lambert sidled down from the table. The editor’s blue eyes roved towards Mr Bloom’s face, shadowed by a smile.

—Will you join us, Myles? Ned Lambert asked.

MEMORABLE BATTLES RECALLED

—North Cork militia! the editor cried, striding to the mantelpiece. We won every time! North Cork and Spanish officers!

—Where was that, Myles? Ned Lambert asked with a reflective glance at his toecaps.

—In Ohio! the editor shouted.

—So it was, begad, Ned Lambert agreed.

Passing out he whispered to J. J. O’Molloy:

—Incipient jigs. Sad case.

—Ohio! the editor crowed in high treble from his uplifted scarlet face. My Ohio!

—A perfect cretic! the professor said. Long, short and long.

O, HARP EOLIAN!

He took a reel of dental floss from his waistcoat pocket and, breaking off a piece, twanged it smartly between two and two of his resonant unwashed teeth.

—Bingbang, bangbang.

Mr Bloom, seeing the coast clear, made for the inner door.

—Just a moment, Mr Crawford, he said. I just want to phone about an ad.

He went in.

—What about that leader this evening? professor MacHugh asked, coming to the editor and laying a firm hand on his shoulder.

—That’ll be all right, Myles Crawford said more calmly. Never you fret. Hello, Jack. That’s all right.

—Good day, Myles, J. J. O’Molloy said, letting the pages he held slip limply back on the file. Is that Canada swindle case on today?

The telephone whirred inside.

—Twentyeight... No, twenty... Double four... Yes.

SPOT THE WINNER

Lenehan came out of the inner office with Sport’s tissues.

—Who wants a dead cert for the Gold cup? he asked. Sceptre with O. Madden up.

He tossed the tissues on to the table.

Screams of newsboys barefoot in the hall rushed near and the door was flung open.

—Hush, Lenehan said. I hear feetstoops.

Professor MacHugh strode across the room and seized the cringing urchin by the collar as the others scampered out of the hall and down the steps. The tissues rustled up in the draught, floated softly in the air blue scrawls and under the table came to earth.

—It wasn’t me, sir. It was the big fellow shoved me, sir.

—Throw him out and shut the door, the editor said. There’s a hurricane blowing.

Lenehan began to paw the tissues up from the floor, grunting as he stooped twice.

—Waiting for the racing special, sir, the newsboy said. It was Pat Farrell shoved me, sir.

He pointed to two faces peering in round the doorframe.

—Him, sir.

—Out of this with you, professor MacHugh said gruffly.

He hustled the boy out and banged the door to.

J. J. O’Molloy turned the files crackingly over, murmuring, seeking:

—Continued on page six, column four.

—Yes, Evening Telegraph here, Mr Bloom phoned from the inner office. Is the boss...? Yes, Telegraph... To where? Aha! Which auction rooms?... Aha! I see... Right. I’ll catch him.

A COLLISION ENSUES

The bell whirred again as he rang off. He came in quickly and bumped against Lenehan who was struggling up with the second tissue.

—Pardon, monsieur, Lenehan said, clutching him for an instant and making a grimace.

—My fault, Mr Bloom said, suffering his grip. Are you hurt? I’m in a hurry.

—Knee, Lenehan said.

He made a comic face and whined, rubbing his knee:

—The accumulation of the anno Domini.

—Sorry, Mr Bloom said.

He went to the door and, holding it ajar, paused. J. J. O’Molloy slapped the heavy pages over. The noise of two shrill voices, a mouthorgan, echoed in the bare hallway from the newsboys squatted on the doorsteps:

We are the boys of Wexford Who fought with heart and hand.

EXIT BLOOM

—I’m just running round to Bachelor’s walk, Mr Bloom said, about this ad of Keyes’s. Want to fix it up. They tell me he’s round there in Dillon’s.

He looked indecisively for a moment at their faces. The editor who, leaning against the mantelshelf, had propped his head on his hand, suddenly stretched forth an arm amply.

—Begone! he said. The world is before you.

—Back in no time, Mr Bloom said, hurrying out.

J. J. O’Molloy took the tissues from Lenehan’s hand and read them, blowing them apart gently, without comment.

—He’ll get that advertisement, the professor said, staring through his blackrimmed spectacles over the crossblind. Look at the young scamps after him. || —Show. Where? Lenehan cried, running to the window.

—Show. Where? Lenehan cried, running to the window.

A STREET CORTÈGE

Both smiled over the crossblind at the file of capering newsboys in Mr Bloom’s wake, the last zigzagging white on the breeze a mocking kite, a tail of white bowknots.

—Look at the young guttersnipe behind him hue and cry, Lenehan said, and you’ll kick. O, my rib risible! Taking off his flat spaugs and the walk. Small nines. Steal upon larks.

He began to mazurka in swift caricature across the floor on sliding feet past the fireplace to J. J. O’Molloy who placed the tissues in his receiving hands.

—What’s that? Myles Crawford said with a start. Where are the other two gone?

—Who? the professor said, turning. They’re gone round to the Oval for a drink. Paddy Hooper is there with Jack Hall. Came over last night.

—Come on then, Myles Crawford said. Where’s my hat?

He walked jerkily into the office behind, parting the vent of his jacket, jingling his keys in his back pocket. They jingled then in the air and against the wood as he locked his desk drawer.

—He’s pretty well on, professor MacHugh said in a low voice.

—Seems to be, J. J. O’Molloy said, taking out a cigarettecase in murmuring meditation, but it is not always as it seems. Who has the most matches?

THE CALUMET OF PEACE

He offered a cigarette to the professor and took one himself. Lenehan promptly struck a match for them and lit their cigarettes in turn. J. J. O’Molloy opened his case again and offered it.

—Thanky vous, Lenehan said, helping himself.

The editor came from the inner office, a straw hat awry on his brow. He declaimed in song, pointing sternly at professor MacHugh:

’Twas rank and fame that tempted thee, ’Twas empire charmed thy heart.

The professor grinned, locking his long lips.

—Eh? You bloody old Roman empire? Myles Crawford said.

He took a cigarette from the open case. Lenehan, lighting it for him with quick grace, said:

—Silence for my brandnew riddle!

—Imperium romanum, J. J. O’Molloy said gently. It sounds nobler than British or Brixton. The word reminds one somehow of fat in the fire.

Myles Crawford blew his first puff violently towards the ceiling.

—That’s it, he said. We are the fat. You and I are the fat in the fire. We haven’t got the chance of a snowball in hell.

THE GRANDEUR THAT WAS ROME

—Wait a moment, professor MacHugh said, raising two quiet claws. We mustn’t be led away by words, by sounds of words. We think of Rome, imperial, imperious, imperative.

He extended elocutionary arms from frayed stained shirtcuffs, pausing:

—What was their civilisation? Vast, I allow: but vile. Cloacae: sewers. The Jews in the wilderness and on the mountaintop said: It is meet to be here. Let us build an altar to Jehovah. The Roman, like the Englishman who follows in his footsteps, brought to every new shore on which he set his foot (on our shore he never set it) only his cloacal obsession. He gazed about him in his toga and he said: It is meet to be here. Let us construct a watercloset.

—Which they accordingly did do, Lenehan said. Our old ancient ancestors, as we read in the first chapter of Guinness’s, were partial to the running stream.

—They were nature’s gentlemen, J. J. O’Molloy murmured. But we have also Roman law.

—And Pontius Pilate is its prophet, professor MacHugh responded.

—Do you know that story about chief baron Palles? J. J. O’Molloy asked. It was at the royal university dinner. Everything was going swimmingly ...

—First my riddle, Lenehan said. Are you ready?

Mr O’Madden Burke, tall in copious grey of Donegal tweed, came in from the hallway. Stephen Dedalus, behind him, uncovered as he entered.

—Entrez, mes enfants! Lenehan cried.

—I escort a suppliant, Mr O’Madden Burke said melodiously. Youth led by Experience visits Notoriety.

—How do you do? the editor said, holding out a hand. Come in. Your governor is just gone. || ???

Lenehan said to all:

—Silence! What opera resembles a railwayline? Reflect, ponder, excogitate, reply.

Stephen handed over the typed sheets, pointing to the title and signature.

—Who? the editor asked.

Bit torn off.

—Mr Garrett Deasy, Stephen said.

—That old pelters, the editor said. Who tore it? Was he short taken?

On swift sail flaming From storm and south He comes, pale vampire, Mouth to my mouth.

—Good day, Stephen, the professor said, coming to peer over their shoulders. Foot and mouth? Are you turned...?

Bullockbefriending bard.

SHINDY IN WELLKNOWN RESTAURANT

—Good day, sir, Stephen answered blushing. The letter is not mine. Mr Garrett Deasy asked me to...

—O, I know him, Myles Crawford said, and I knew his wife too. The bloodiest old tartar God ever made. By Jesus, she had the foot and mouth disease and no mistake! The night she threw the soup in the waiter’s face in the Star and Garter. Oho!

A woman brought sin into the world. For Helen, the runaway wife of Menelaus, ten years the Greeks. O’Rourke, prince of Breffni.

—Is he a widower? Stephen asked.

—Ay, a grass one, Myles Crawford said, his eye running down the typescript. Emperor’s horses. Habsburg. An Irishman saved his life on the ramparts of Vienna. Don’t you forget! Maximilian Karl O’Donnell, graf von Tirconnell in Ireland. Sent his heir over to make the king an Austrian fieldmarshal now. Going to be trouble there one day. Wild geese. O yes, every time. Don’t you forget that!

—The moot point is did he forget it, J. J. O’Molloy said quietly, turning a horseshoe paperweight. Saving princes is a thank you job.

Professor MacHugh turned on him.

—And if not? he said.

—I’ll tell you how it was, Myles Crawford began. A Hungarian it was one day...

LOST CAUSES NOBLE MARQUESS MENTIONED

—We were always loyal to lost causes, the professor said. Success for us is the death of the intellect and of the imagination. We were never loyal to the successful. We serve them. I teach the blatant Latin language. I speak the tongue of a race the acme of whose mentality is the maxim: time is money. Material domination. Dominus! Lord! Where is the spirituality? Lord Jesus? Lord Salisbury? A sofa in a westend club. But the Greek!

KYRIE ELEISON!

A smile of light brightened his darkrimmed eyes, lengthened his long lips.

—The Greek! he said again. Kyrios! Shining word! The vowels the Semite and the Saxon know not. Kyrie! The radiance of the intellect. I ought to profess Greek, the language of the mind. Kyrie eleison! The closetmaker and the cloacamaker will never be lords of our spirit. We are liege subjects of the catholic chivalry of Europe that foundered at Trafalgar and of the empire of the spirit, not an imperium, that went under with the Athenian fleets at Aegospotami. Yes, yes. They went under. Pyrrhus, misled by an oracle, made a last attempt to retrieve the fortunes of Greece. Loyal to a lost cause.

He strode away from them towards the window.

—They went forth to battle, Mr O’Madden Burke said greyly, but they always fell.

—Boohoo! Lenehan wept with a little noise. Owing to a brick received in the latter half of the matinée. Poor, poor, poor Pyrrhus!

He whispered then near Stephen’s ear:

LENEHAN’S LIMERICK

—There’s a ponderous pundit MacHugh Who wears goggles of ebony hue. As he mostly sees double To wear them why trouble? I can’t see the Joe Miller. Can you?

In mourning for Sallust, Mulligan says. Whose mother is beastly dead.

Myles Crawford crammed the sheets into a sidepocket.

—That’ll be all right, he said. I’ll read the rest after. That’ll be all right.

Lenehan extended his hands in protest.

—But my riddle! he said. What opera is like a railwayline?

—Opera? Mr O’Madden Burke’s sphinx face reriddled.

Lenehan announced gladly:

—The Rose of Castile. See the wheeze? Rows of cast steel. Gee!

He poked Mr O’Madden Burke mildly in the spleen. Mr O’Madden Burke fell back with grace on his umbrella, feigning a gasp.

—Help! he sighed. I feel a strong weakness.

Lenehan, rising to tiptoe, fanned his face rapidly with the rustling tissues.

The professor, returning by way of the files, swept his hand across Stephen’s and Mr O’Madden Burke’s loose ties.

—Paris, past and present, he said. You look like communards.

—Like fellows who had blown up the Bastile, J. J. O’Molloy said in quiet mockery. Or was it you shot the lord lieutenant of Finland between you? You look as though you had done the deed. General Bobrikoff.

OMNIUM GATHERUM

—We were only thinking about it, Stephen said.

—All the talents, Myles Crawford said. Law, the classics...

—The turf, Lenehan put in.

—Literature, the press.

—If Bloom were here, the professor said. The gentle art of advertisement.

—And Madam Bloom, Mr O’Madden Burke added. The vocal muse. Dublin’s prime favourite.

Lenehan gave a loud cough.

—Ahem! he said very softly. O, for a fresh of breath air! I caught a cold in the park. The gate was open.

“YOU CAN DO IT!”

The editor laid a nervous hand on Stephen’s shoulder.

—I want you to write something for me, he said. Something with a bite in it. You can do it. I see it in your face. In the lexicon of youth...

See it in your face. See it in your eye. Lazy idle little schemer.

—Foot and mouth disease! the editor cried in scornful invective. Great nationalist meeting in Borris-in-Ossory. All balls! Bulldosing the public! Give them something with a bite in it. Put us all into it, damn its soul. Father, Son and Holy Ghost and Jakes M’Carthy.

—We can all supply mental pabulum, Mr O’Madden Burke said.

Stephen raised his eyes to the bold unheeding stare.

—He wants you for the pressgang, J. J. O’Molloy said.

THE GREAT GALLAHER

—You can do it, Myles Crawford repeated, clenching his hand in emphasis. Wait a minute. We’ll paralyse Europe as Ignatius Gallaher used to say when he was on the shaughraun, doing billiardmarking in the Clarence. Gallaher, that was a pressman for you. That was a pen. You know how he made his mark? I’ll tell you. That was the smartest piece of journalism ever known. That was in eightyone, sixth of May, time of the invincibles, murder in the Phoenix park, before you were born, I suppose. I’ll show you.

He pushed past them to the files.

—Look at here, he said turning. The New York World cabled for a special. Remember that time?

Professor MacHugh nodded.

—New York World, the editor said, excitedly pushing back his straw hat. Where it took place. Tim Kelly, or Kavanagh I mean. Joe Brady and the rest of them. Where Skin-the-Goat drove the car. Whole route, see?

—Skin-the-Goat, Mr O’Madden Burke said. Fitzharris. He has that cabman’s shelter, they say, down there at Butt bridge. Holohan told me. You know Holohan?

—Hop and carry one, is it? Myles Crawford said.

—And poor Gumley is down there too, so he told me, minding stones for the corporation. A night watchman.

Stephen turned in surprise.

—Gumley? he said. You don’t say so? A friend of my father’s, is it?

—Never mind Gumley, Myles Crawford cried angrily. Let Gumley mind the stones, see they don’t run away. Look at here. What did Ignatius Gallaher do? I’ll tell you. Inspiration of genius. Cabled right away. Have you Weekly Freeman of 17 March? Right. Have you got that?

He flung back pages of the files and stuck his finger on a point.

—Take page four, advertisement for Bransome’s coffee, let us say. Have you got that? Right.

The telephone whirred.

A DISTANT VOICE

—I’ll answer it, the professor said, going.

—B is parkgate. Good.

His finger leaped and struck point after point, vibrating.

—T is viceregal lodge. C is where murder took place. K is Knockmaroon gate.

The loose flesh of his neck shook like a cock’s wattles. An illstarched dicky jutted up and with a rude gesture he thrust it back into his waistcoat.

—Hello? Evening Telegraph here... Hello?... Who’s there?... Yes... Yes... Yes.

—F to P is the route Skin-the-Goat drove the car for an alibi, Inchicore, Roundtown, Windy Arbour, Palmerston Park, Ranelagh. F.A.B.P. Got that? X is Davy’s publichouse in upper Leeson street.

The professor came to the inner door.

—Bloom is at the telephone, he said.

—Tell him go to hell, the editor said promptly. X is Davy’s publichouse, see?

CLEVER, VERY

—Clever, Lenehan said. Very.

—Gave it to them on a hot plate, Myles Crawford said, the whole bloody history.

Nightmare from which you will never awake.

—I saw it, the editor said proudly. I was present. Dick Adams, the besthearted bloody Corkman the Lord ever put the breath of life in, and myself.

Lenehan bowed to a shape of air, announcing:

—Madam, I’m Adam. And Able was I ere I saw Elba.

—History! Myles Crawford cried. The Old Woman of Prince’s street was there first. There was weeping and gnashing of teeth over that. Out of an advertisement. Gregor Grey made the design for it. That gave him the leg up. Then Paddy Hooper worked Tay Pay who took him on to the Star. Now he’s got in with Blumenfeld. That’s press. That’s talent. Pyatt! He was all their daddies!

—The father of scare journalism, Lenehan confirmed, and the brother-in-law of Chris Callinan.

—Hello?... Are you there?... Yes, he’s here still. Come across yourself.

—Where do you find a pressman like that now, eh? the editor cried.

He flung the pages down.

—Clamn dever, Lenehan said to Mr O’Madden Burke.

—Very smart, Mr O’Madden Burke said.

Professor MacHugh came from the inner office.

—Talking about the invincibles, he said, did you see that some hawkers were up before the recorder...

—O yes, J. J. O’Molloy said eagerly. Lady Dudley was walking home through the park to see all the trees that were blown down by that cyclone last year and thought she’d buy a view of Dublin. And it turned out to be a commemoration postcard of Joe Brady or Number One or Skin-the-Goat. Right outside the viceregal lodge, imagine!

—They’re only in the hook and eye department, Myles Crawford said. Psha! Press and the bar! Where have you a man now at the bar like those fellows, like Whiteside, like Isaac Butt, like silvertongued O’Hagan. Eh? Ah, bloody nonsense. Psha! Only in the halfpenny place.

His mouth continued to twitch unspeaking in nervous curls of disdain.

Would anyone wish that mouth for her kiss? How do you know? Why did you write it then?

RHYMES AND REASONS

Mouth, south. Is the mouth south someway? Or the south a mouth? Must be some. South, pout, out, shout, drouth. Rhymes: two men dressed the same, looking the same, two by two.

........................ la tua pace .................. che parlar ti piace Mentre che il vento, come fa, si tace.

He saw them three by three, approaching girls, in green, in rose, in russet, entwining, per l’aer perso, in mauve, in purple, quella pacifica oriafiamma, gold of oriflamme, di rimirar fè più ardenti. But I old men, penitent, leadenfooted, underdarkneath the night: mouth south: tomb womb.

—Speak up for yourself, Mr O’Madden Burke said.

SUFFICIENT FOR THE DAY...

J. J. O’Molloy, smiling palely, took up the gage.

—My dear Myles, he said, flinging his cigarette aside, you put a false construction on my words. I hold no brief, as at present advised, for the third profession qua profession but your Cork legs are running away with you. Why not bring in Henry Grattan and Flood and Demosthenes and Edmund Burke? Ignatius Gallaher we all know and his Chapelizod boss, Harmsworth of the farthing press, and his American cousin of the Bowery guttersheet not to mention Paddy Kelly’s Budget, Pue’s Occurrences and our watchful friend The Skibbereen Eagle. Why bring in a master of forensic eloquence like Whiteside? Sufficient for the day is the newspaper thereof.

LINKS WITH BYGONE DAYS OF YORE

—Grattan and Flood wrote for this very paper, the editor cried in his face. Irish volunteers. Where are you now? Established 1763. Dr Lucas. Who have you now like John Philpot Curran? Psha!

—Well, J. J. O’Molloy said, Bushe K.C., for example.

—Bushe? the editor said. Well, yes: Bushe, yes. He has a strain of it in his blood. Kendal Bushe or I mean Seymour Bushe.

—He would have been on the bench long ago, the professor said, only for .... But no matter.

J. J. O’Molloy turned to Stephen and said quietly and slowly:

—One of the most polished periods I think I ever listened to in my life fell from the lips of Seymour Bushe. It was in that case of fratricide, the Childs murder case. Bushe defended him.

And in the porches of mine ear did pour.

By the way how did he find that out? He died in his sleep. Or the other story, beast with two backs?

—What was that? the professor asked.

ITALIA, MAGISTRA ARTIUM

—He spoke on the law of evidence, J. J. O’Molloy said, of Roman justice as contrasted with the earlier Mosaic code, the lex talionis. And he cited the Moses of Michelangelo in the vatican.

—Ha.

—A few wellchosen words, Lenehan prefaced. Silence!

Pause. J. J. O’Molloy took out his cigarettecase.

False lull. Something quite ordinary.

Messenger took out his matchbox thoughtfully and lit his cigar.

I have often thought since on looking back over that strange time that it was that small act, trivial in itself, that striking of that match, that determined the whole aftercourse of both our lives.

A POLISHED PERIOD

J. J. O’Molloy resumed, moulding his words:

—He said of it: that stony effigy in frozen music, horned and terrible, of the human form divine, that eternal symbol of wisdom and of prophecy which, if aught that the imagination or the hand of sculptor has wrought in marble of soultransfigured and of soultransfiguring deserves to live, deserves to live.

His slim hand with a wave graced echo and fall.

—Fine! Myles Crawford said at once.

—The divine afflatus, Mr O’Madden Burke said.

—You like it? J. J. O’Molloy asked Stephen.

Stephen, his blood wooed by grace of language and gesture, blushed. He took a cigarette from the case. J. J. O’Molloy offered his case to Myles Crawford. Lenehan lit their cigarettes as before and took his trophy, saying: || —Muchibus thankibus.

A MAN OF HIGH MORALE

—Professor Magennis was speaking to me about you, J. J. O’Molloy said to Stephen. What do you think really of that hermetic crowd, the opal hush poets: A. E. the mastermystic? That Blavatsky woman started it. She was a nice old bag of tricks. A. E. has been telling some yankee interviewer that you came to him in the small hours of the morning to ask him about planes of consciousness. Magennis thinks you must have been pulling A. E.’s leg. He is a man of the very highest morale, Magennis.

Speaking about me. What did he say? What did he say? What did he say about me? Don’t ask.

—No, thanks, professor MacHugh said, waving the cigarettecase aside. Wait a moment. Let me say one thing. The finest display of oratory I ever heard was a speech made by John F Taylor at the college historical society. Mr Justice Fitzgibbon, the present lord justice of appeal, had spoken and the paper under debate was an essay (new for those days), advocating the revival of the Irish tongue.

He turned towards Myles Crawford and said:

—You know Gerald Fitzgibbon. Then you can imagine the style of his discourse.

—He is sitting with Tim Healy, J. J. O’Molloy said, rumour has it, on the Trinity college estates commission.

—He is sitting with a sweet thing, Myles Crawford said, in a child’s frock. Go on. Well?

—It was the speech, mark you, the professor said, of a finished orator, full of courteous haughtiness and pouring in chastened diction I will not say the vials of his wrath but pouring the proud man’s contumely upon the new movement. It was then a new movement. We were weak, therefore worthless.

He closed his long thin lips an instant but, eager to be on, raised an outspanned hand to his spectacles and, with trembling thumb and ringfinger touching lightly the black rims, steadied them to a new focus.

IMPROMPTU

In ferial tone he addressed J. J. O’Molloy:

—Taylor had come there, you must know, from a sickbed. That he had prepared his speech I do not believe for there was not even one shorthandwriter in the hall. His dark lean face had a growth of shaggy beard round it. He wore a loose white silk neckcloth and altogether he looked (though he was not) a dying man.

His gaze turned at once but slowly from J. J. O’Molloy’s towards Stephen’s face and then bent at once to the ground, seeking. His unglazed linen collar appeared behind his bent head, soiled by his withering hair. Still seeking, he said:

—When Fitzgibbon’s speech had ended John F Taylor rose to reply. Briefly, as well as I can bring them to mind, his words were these.

He raised his head firmly. His eyes bethought themselves once more. Witless shellfish swam in the gross lenses to and fro, seeking outlet.

He began:

—Mr Chairman, ladies and gentlemen: Great was my admiration in listening to the remarks addressed to the youth of Ireland a moment since by my learned friend. It seemed to me that I had been transported into a country far away from this country, into an age remote from this age, that I stood in ancient Egypt and that I was listening to the speech of some highpriest of that land addressed to the youthful Moses.

His listeners held their cigarettes poised to hear, their smokes ascending in frail stalks that flowered with his speech. And let our crooked smokes. Noble words coming. Look out. Could you try your hand at it yourself?

—And it seemed to me that I heard the voice of that Egyptian highpriest raised in a tone of like haughtiness and like pride. I heard his words and their meaning was revealed to me.

FROM THE FATHERS

It was revealed to me that those things are good which yet are corrupted which neither if they were supremely good nor unless they were good could be corrupted. Ah, curse you! That’s saint Augustine.

—Why will you jews not accept our culture, our religion and our language? You are a tribe of nomad herdsmen: we are a mighty people. You have no cities nor no wealth: our cities are hives of humanity and our galleys, trireme and quadrireme, laden with all manner merchandise furrow the waters of the known globe. You have but emerged from primitive conditions: we have a literature, a priesthood, an agelong history and a polity.

Nile.

Child, man, effigy.

By the Nilebank the babemaries kneel, cradle of bulrushes: a man supple in combat: stonehorned, stonebearded, heart of stone.

—You pray to a local and obscure idol: our temples, majestic and mysterious, are the abodes of Isis and Osiris, of Horus and Ammon Ra. Yours serfdom, awe and humbleness: ours thunder and the seas. Israel is weak and few are her children: Egypt is an host and terrible are her arms. Vagrants and daylabourers are you called: the world trembles at our name.

A dumb belch of hunger cleft his speech. He lifted his voice above it boldly:

—But, ladies and gentlemen, had the youthful Moses listened to and accepted that view of life, had he bowed his head and bowed his will and bowed his spirit before that arrogant admonition he would never have brought the chosen people out of their house of bondage, nor followed the pillar of the cloud by day. He would never have spoken with the Eternal amid lightnings on Sinai’s mountaintop nor ever have come down with the light of inspiration shining in his countenance and bearing in his arms the tables of the law, graven in the language of the outlaw.

He ceased and looked at them, enjoying a silence.

OMINOUS—FOR HIM!

J. J. O’Molloy said not without regret:

—And yet he died without having entered the land of promise.

—A—sudden—at—the—moment—though—from—lingering—illness—often—previously— expectorated—demise, Lenehan added. And with a great future behind him.

The troop of bare feet was heard rushing along the hallway and pattering up the staircase.

—That is oratory, the professor said uncontradicted.

Gone with the wind. Hosts at Mullaghmast and Tara of the kings. Miles of ears of porches. The tribune’s words, howled and scattered to the four winds. A people sheltered within his voice. Dead noise. Akasic records of all that ever anywhere wherever was. Love and laud him: me no more.

I have money.

—Gentlemen, Stephen said. As the next motion on the agenda paper may I suggest that the house do now adjourn?

—You take my breath away. It is not perchance a French compliment? Mr O’Madden Burke asked. ’Tis the hour, methinks, when the winejug, metaphorically speaking, is most grateful in Ye ancient hostelry.

—That it be and hereby is resolutely resolved. All that are in favour say ay, Lenehan announced. The contrary no. I declare it carried. To which particular boosing shed...? My casting vote is: Mooney’s!

He led the way, admonishing:

—We will sternly refuse to partake of strong waters, will we not? Yes, we will not. By no manner of means.

Mr O’Madden Burke, following close, said with an ally’s lunge of his umbrella:

—Lay on, Macduff!

—Chip of the old block! the editor cried, clapping Stephen on the shoulder. Let us go. Where are those blasted keys?

He fumbled in his pocket pulling out the crushed typesheets.

—Foot and mouth. I know. That’ll be all right. That’ll go in. Where are they? That’s all right.

He thrust the sheets back and went into the inner office.

LET US HOPE

J. J. O’Molloy, about to follow him in, said quietly to Stephen:

—I hope you will live to see it published. Myles, one moment.

He went into the inner office, closing the door behind him.

—Come along, Stephen, the professor said. That is fine, isn’t it? It has the prophetic vision. Fuit Ilium! The sack of windy Troy. Kingdoms of this world. The masters of the Mediterranean are fellaheen today.

The first newsboy came pattering down the stairs at their heels and rushed out into the street, yelling:

—Racing special!

Dublin. I have much, much to learn.

They turned to the left along Abbey street.

—I have a vision too, Stephen said.

—Yes? the professor said, skipping to get into step. Crawford will follow.

Another newsboy shot past them, yelling as he ran:

DEAR DIRTY DUBLIN

Dubliners.

—Two Dublin vestals, Stephen said, elderly and pious, have lived fifty and fiftythree years in Fumbally’s lane.

—Where is that? the professor asked.

—Off Blackpitts, Stephen said.

Damp night reeking of hungry dough. Against the wall. Face glistering tallow under her fustian shawl. Frantic hearts. Akasic records. Quicker, darlint!

On now. Dare it. Let there be life.

—They want to see the views of Dublin from the top of Nelson’s pillar. They save up three and tenpence in a red tin letterbox moneybox. They shake out the threepenny bits and sixpences and coax out the pennies with the blade of a knife. Two and three in silver and one and seven in coppers. They put on their bonnets and best clothes and take their umbrellas for fear it may come on to rain.

—Wise virgins, professor MacHugh said.

LIFE ON THE RAW

—They buy one and fourpenceworth of brawn and four slices of panloaf at the north city diningrooms in Marlborough street from Miss Kate Collins, proprietress... They purchase four and twenty ripe plums from a girl at the foot of Nelson’s pillar to take off the thirst of the brawn. They give two threepenny bits to the gentleman at the turnstile and begin to waddle slowly up the winding staircase, grunting, encouraging each other, afraid of the dark, panting, one asking the other have you the brawn, praising God and the Blessed Virgin, threatening to come down, peeping at the airslits. Glory be to God. They had no idea it was that high.

Their names are Anne Kearns and Florence MacCabe. Anne Kearns has the lumbago for which she rubs on Lourdes water, given her by a lady who got a bottleful from a passionist father. Florence MacCabe takes a crubeen and a bottle of double X for supper every Saturday.

—Antithesis, the professor said nodding twice. Vestal virgins. I can see them. What’s keeping our friend?

He turned.

A bevy of scampering newsboys rushed down the steps, scattering in all directions, yelling, their white papers fluttering. Hard after them Myles Crawford appeared on the steps, his hat aureoling his scarlet face, talking with J. J. O’Molloy.

—Come along, the professor cried, waving his arm.

He set off again to walk by Stephen’s side.

RETURN OF BLOOM

—Yes, he said. I see them.

Mr Bloom, breathless, caught in a whirl of wild newsboys near the offices of the Irish Catholic and Dublin Penny Journal, called:

—Mr Crawford! A moment!

—Telegraph! Racing special!

—What is it? Myles Crawford said, falling back a pace.

A newsboy cried in Mr Bloom’s face:

—Terrible tragedy in Rathmines! A child bit by a bellows!

INTERVIEW WITH THE EDITOR

—Just this ad, Mr Bloom said, pushing through towards the steps, puffing, and taking the cutting from his pocket. I spoke with Mr Keyes just now. He’ll give a renewal for two months, he says. After he’ll see. But he wants a par to call attention in the Telegraph too, the Saturday pink. And he wants it copied if it’s not too late I told councillor Nannetti from the Kilkenny People. I can have access to it in the national library. House of keys, don’t you see? His name is Keyes. It’s a play on the name. But he practically promised he’d give the renewal. But he wants just a little puff. What will I tell him, Mr Crawford?

K.M.A.

—Will you tell him he can kiss my arse? Myles Crawford said throwing out his arm for emphasis. Tell him that straight from the stable.

A bit nervy. Look out for squalls. All off for a drink. Arm in arm. Lenehan’s yachting cap on the cadge beyond. Usual blarney. Wonder is that young Dedalus the moving spirit. Has a good pair of boots on him today. Last time I saw him he had his heels on view. Been walking in muck somewhere. Careless chap. What was he doing in Irishtown?

—Well, Mr Bloom said, his eyes returning, if I can get the design I suppose it’s worth a short par. He’d give the ad, I think. I’ll tell him...

K.M.R.I.A.

—He can kiss my royal Irish arse, Myles Crawford cried loudly over his shoulder. Any time he likes, tell him.

While Mr Bloom stood weighing the point and about to smile he strode on jerkily.

RAISING THE WIND

—Nulla bona, Jack, he said, raising his hand to his chin. I’m up to here. I’ve been through the hoop myself. I was looking for a fellow to back a bill for me no later than last week. Sorry, Jack. You must take the will for the deed. With a heart and a half if I could raise the wind anyhow.

J. J. O’Molloy pulled a long face and walked on silently. They caught up on the others and walked abreast.

—When they have eaten the brawn and the bread and wiped their twenty fingers in the paper the bread was wrapped in they go nearer to the railings.

—Something for you, the professor explained to Myles Crawford. Two old Dublin women on the top of Nelson’s pillar.

SOME COLUMN!—THAT’S WHAT WADDLER ONE SAID

—That’s new, Myles Crawford said. That’s copy. Out for the waxies’ Dargle. Two old trickies, what?

—But they are afraid the pillar will fall, Stephen went on. They see the roofs and argue about where the different churches are: Rathmines’ blue dome, Adam and Eve’s, saint Laurence O’Toole’s. But it makes them giddy to look so they pull up their skirts...

THOSE SLIGHTLY RAMBUNCTIOUS FEMALES

—Easy all, Myles Crawford said. No poetic licence. We’re in the archdiocese here.

—And settle down on their striped petticoats, peering up at the statue of the onehandled adulterer.

—Onehandled adulterer! the professor cried. I like that. I see the idea. I see what you mean.

DAMES DONATE DUBLIN’S CITS SPEEDPILLS VELOCITOUS AEROLITHS, BELIEF

—It gives them a crick in their necks, Stephen said, and they are too tired to look up or down or to speak. They put the bag of plums between them and eat the plums out of it, one after another, wiping off with their handkerchiefs the plumjuice that dribbles out of their mouths and spitting the plumstones slowly out between the railings.

He gave a sudden loud young laugh as a close. Lenehan and Mr O’Madden Burke, hearing, turned, beckoned and led on across towards Mooney’s.

—Finished? Myles Crawford said. So long as they do no worse.

SOPHIST WALLOPS HAUGHTY HELEN SQUARE ON PROBOSCIS. SPARTANS GNASH MOLARS. ITHACANS VOW PEN IS CHAMP.

—You remind me of Antisthenes, the professor said, a disciple of Gorgias, the sophist. It is said of him that none could tell if he were bitterer against others or against himself. He was the son of a noble and a bondwoman. And he wrote a book in which he took away the palm of beauty from Argive Helen and handed it to poor Penelope.

Poor Penelope. Penelope Rich. || They made ready to cross O’Connell street.

HELLO THERE, CENTRAL!

At various points along the eight lines tramcars with motionless trolleys stood in their tracks, bound for or from Rathmines, Rathfarnham, Blackrock, Kingstown and Dalkey, Sandymount Green, Ringsend and Sandymount Tower, Donnybrook, Palmerston Park and Upper Rathmines, all still, becalmed in short circuit. Hackney cars, cabs, delivery waggons, mailvans, private broughams, aerated mineral water floats with rattling crates of bottles, rattled, rolled, horsedrawn, rapidly.

WHAT?—AND LIKEWISE—WHERE?

—But what do you call it? Myles Crawford asked. Where did they get the plums?

VIRGILIAN, SAYS PEDAGOGUE. SOPHOMORE PLUMPS FOR OLD MAN MOSES.

—Call it, wait, the professor said, opening his long lips wide to reflect. Call it, let me see. Call it: deus nobis hæc otia fecit.

—No, Stephen said. I call it A Pisgah Sight of Palestine or The Parable of The Plums.

—I see, the professor said.

He laughed richly.

—I see, he said again with new pleasure. Moses and the promised land. We gave him that idea, he added to J. J. O’Molloy.

HORATIO IS CYNOSURE THIS FAIR JUNE DAY

J. J. O’Molloy sent a weary sidelong glance towards the statue and held his peace.

He halted on sir John Gray’s pavement island and peered aloft at Nelson through the meshes of his wry smile.

DIMINISHED DIGITS PROVE TOO TITILLATING FOR FRISKY FRUMPS. ANNE WIMBLES, FLO WANGLES—YET CAN YOU BLAME THEM?

—Onehandled adulterer, he said smiling grimly. That tickles me, I must say.

—Tickled the old ones too, Myles Crawford said, if the God Almighty’s truth was known.

—Monks!

—Racing special!

—I see, the professor said.

Русский

Перевод: В. Хинкис, С. Хоружий

В СЕРДЦЕ ИРЛАНДСКОЙ СТОЛИЦЫ

Перед колонною Нельсона трамваи притормаживали, меняли пути, переводили дугу, отправлялись на Блэкрок, Кингстаун и Долки, Клонски, Рэтгар и Тереньюр, Пальмерстон парк и Верхний Рэтмайнс, Сэндимаунт Грин, Рэтмайнс, Рингсенд и Сэндимаунт Тауэр, Хэролдс-кросс. Осипший диспетчер Объединенной Дублинской трамвайной компании раскрикивал их:

– Рэтгар и Тереньюр!

– Заснул, Сэндимаунт Грин!

Параллельно справа и слева со звоном с лязгом одноэтажный и двухэтажный двинулись из конечных тупиков, свернули на выездную колею, заскользили параллельно.

– Поехал, Пальмерстон парк!

ВЕНЦЕНОСЕЦ

У дверей главного почтамта чистильщики зазывали и надраивали. Его Величества ярко-красные почтовые кареты, стоящие на Северной Принс-стрит, украшенные по бокам королевскими вензелями E.R. , принимали с шумом швыряемые мешки с письмами, открытками, закрытками, бандеролями простыми и заказными, для рассылки в адреса местные, провинциальные, британские и заморских территорий.

ПРЕДСТАВИТЕЛИ ПРЕССЫ

Ломовики в грубых тяжелых сапогах выкатывали с глухим стуком бочки из складов на Принс-стрит и загружали их в фургон пивоварни. В фургон пивоварни загружались бочки, с глухим стуком выкатываемые ломовиками в грубых тяжелых сапогах из складов на Принс-стрит.

– Вот оно, – сказал Рыжий Мерри. – Алессандро Ключчи.

– Вы это вырежьте, хорошо? – сказал мистер Блум, – а я захвачу в редакцию «Телеграфа».

Дверь кабинета Ратледжа снова скрипнула. Дэви Стивенс, малютка в огромном плаще, в маленькой мягкой шляпе, венчающей кудрявую шевелюру, проследовал со свертком бумаг под плащом, королевский гонец.

Длинные ножницы Рыжего четырьмя ровными взмахами вырезали объявление из газеты. Ножницы и клей.

– Я сейчас зайду в типографию, – сказал мистер Блум, принимая квадратик вырезки.

– Разумеется, если он хочет заметку, – сказал Рыжий Мерри серьезно, с пером за ухом, – мы можем это устроить.

– Идет, – кивнул мистер Блум. – Я это ему втолкую.

Мы.

ВИЛЬЯМ БРАЙДЕН , ЭСКВАЙР, ОКЛЕНД, СЭНДИМАУНТ

Рыжий Мерри тронул рукав мистера Блума своими ножницами и шепнул:

– Брайден.

Мистер Блум обернулся и увидал, как швейцар в ливрее приподнял литерную фуражку при появлении величественной фигуры, что, войдя, двинулась между щитами газет «Уикли фримен энд нэшнл пресс» и «Фрименс джорнэл энд нэшнл пресс». Глухое громыхание пивных бочек. Она прошествовала величественно по лестнице, зонтом себе указуя путь, с лицом недвижноважным, брадообрамленным. Спина в тонких сукнах возносилась с каждой ступенью выше: спина. У него все мозги в затылке, уверяет Саймон Дедал. Плоть складками обвисала сзади. Жирные складки шеи, жир, шея, жир, шея.

– Вам не кажется, что у него лицо напоминает Спасителя? – шепнул Рыжий-Мерри.

И дверь кабинета Ратледжа шепнула: скрип-скрип. Вечно поставят двери напротив одна другой чтобы ветру. Дуй сюда. Дуй отсюда.

Мария, Марфа. За путеводным зонтом-мечом к рампе: Марио, тенор . || Спаситель: брадообрамленный овал лица; беседа в вечерних сумерках.

– Или Марио, – сказал мистер Блум.

– Да, – согласился Рыжий Мерри. – Но всегда говорили, что Марио – вылитый Спаситель.

Иисус Марио с нарумяненными щеками, в камзоле и тонконогий. Прижал руку к сердцу. В «Марте» .

Ве– е-рнись моя утрата, Ве-е-рнись моя любовь.

ПОСОХ И ПЕРО

– Его преосвященство звонили дважды за это утро, – сказал Рыжий Мерри почтительно.

Они смотрели как исчезают из глаз колени, ноги, башмаки. Шея.

Влетел мальчишка, разносчик телеграмм, кинул пакет на стойку, вылетел с телеграфной скоростью, бросив лишь слово:

– «Фримен»!

Мистер Блум неторопливо проговорил:

– Что же, ведь он действительно один из наших спасителей.

Кроткая улыбка сопутствовала ему, когда он поднимал крышку стойки и когда выходил в боковые двери и шел темной и теплой лестницей и потом по проходу по доскам, уже совсем расшатавшимся. Спасет ли он однако тираж газеты? Стук. Стук машин.

Он толкнул створки застекленных дверей и вошел, переступив через ворох упаковочной бумаги. Пройдя меж лязгающих машин, он проследовал за перегородку, где стоял письменный стол Наннетти .

С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ О КОНЧИНЕ ВЫСОКОЧТИМОГО ГРАЖДАНИНА ДУБЛИНА

Сегодня утром прах опочившего мистера Патрика Дигнама. Машины. || Хайнс тоже тут: сообщение о похоронах наверно. Стук. Перестук. || Перемелют человека на атомы если попадется туда. Правят миром сегодня. И его машинерия тоже трудится. Как эти, вышла из подчинения: забродило. || Пошло вразнос, рвется вон. А та серая крыса старая рвется чтоб пролезть внутрь.

КАК ВЫПУСКАЕТСЯ КРУПНЕЙШАЯ ЕЖЕДНЕВНАЯ ГАЗЕТА

Мистер Блум остановился за спиной щупловатого фактора, дивясь гладкоблестящей макушке.

Странно, он никогда не видал своей настоящей родины. Моя родина Ирландия. Избран от Колледж Грин. Выпячивал как мог что он работяга на полном рабочем дне. Еженедельник берут из-за реклам, объявлений, развлекательных пустячков, а не протухших новостей из официоза. Королева Анна скончалась . Опубликовано властями в тыща таком-то году. Поместье расположено в округе Розеналлис, баронские владения Тинначинч. Для всех заинтересованных лиц согласно установлениям приводим сведения о числе мулов и лошадей испанской породы, запроданных на экспорт в Баллине. || Заметки о природе. Карикатуры. Очередная история Фила Блейка из серии про быка и Пэта. Страничка для малышей, сказки дядюшки Тоби. Вопросы деревенского простака. Господин Уважаемый Редактор, какое лучшее средство, когда пучит живот? В этом отделе я бы хотел, пожалуй. Уча других, кой-чему сам научишься. Светская хроника. К.О.К . Кругом одни картинки. Стройные купальщицы на золотом пляже. Самый большой воздушный шар в мире. Двойной праздник: общая свадьба у двух сестер. Два жениха глядят друг на дружку и хохочут. Купрани, печатник, он ведь тоже. Ирландец больше чем сами ирландцы.

Машины лязгали на счет три-четыре. Стук-стук-стук. А положим, вдруг у него удар и никто их не умеет остановить, тогда так и будут без конца лязгать и лязгать, печатать и печатать, туда-сюда, взад-вперед. Мартышкин труд. Тут надо хладнокровие.

– Давайте пустим это в вечерний выпуск, советник, – сказал Хайнс.

Скоро начнет его называть лорд-мэр. Говорят, Длинный Джон покровительствует ему.

Фактор молча нацарапал печатать в углу листа и сделал знак наборщику. || Все так же без единого слова он передал листок за грязную стеклянную перегородку.

– Прекрасно, благодарю, – сказал Хайнс и повернулся идти.

Мистер Блум преграждал ему путь.

– Если хотите получить деньги, то имейте в виду, кассир как раз уходит обедать, – сказал он, указывая себе за спину большим пальцем.

– А вы уже? – спросил Хайнс.

– Гм, – промычал мистер Блум. – Если вы поспешите, еще поймаете его.

– Спасибо, дружище, – сказал Хайнс. – Пойду и я его потрясу.

И он энергично устремился к редакции «Фрименс джорнэл».

Три шиллинга я ему одолжил у Маэра. Три недели прошло. И третий раз намекаю.

МЫ ВИДИМ РЕКЛАМНОГО АГЕНТА ЗА РАБОТОЙ

Мистер Блум положил свою вырезку на стол мистера Наннетти.

– Прошу прощения, советник, – сказал он. – Вот эта реклама, вы помните, для Ключчи.

Мистер Наннетти поглядел на вырезку и кивнул.

– Он хочет, чтобы поместили в июле, – продолжал мистер Блум.

Фактор наставил свой карандаш. || Не слышит. Наннан. Железные нервы.

– Минутку, – сказал мистер Блум, – он бы кое-что хотел изменить.

Фактор повернулся, готовый выслушать терпеливо, и, подняв локоть, не спеша принялся почесывать под мышкой своего альпакового пиждака.

– Вот так, – показал мистер Блум, скрестив указательные пальцы наверху.

Пускай до него сначала дойдет.

Мистер Блум, поглядев вверх и наискось от устроенного им креста, увидел землистое лицо фактора, похоже у него легкая желтуха, а за ним послушные барабаны, пожирающие нескончаемые ленты бумаги. Лязг. Лязг. Мили и мили ненамотанной. А что с ней будет потом? Ну, мало ли: мясо заворачивать, делать кульки: тысячу применений найдут.

Понимаете, Ключчи. И он хочет два ключа наверху. || Адский грохот. Может он понимает что я.

ДОМ КЛЮЧ(Ч)ЕЙ

– Вот так, видите. Тут два скрещенных ключа. И круг. А потом имя и фамилия, Алессандро Ключчи, торговля чаем и алкогольными напитками. Ну, и прочее.

В его деле лучше его не учить.

– Вы сами представляете, советник, что ему требуется. И потом наверху по кругу вразрядку: дом ключей. Понимаете? Как ваше мнение, это удачная мысль?

Фактор опустил руку ниже и теперь молча почесывал у нижних ребер.

– Суть идеи, – пояснил мистер Блум, – это дом ключей. Вы же знаете, советник, парламент острова Мэн. Легкий намек на гомруль. Туристы, знаете ли, с острова Мэн. Сразу бросается в глаза. Можете вы так сделать?

Пожалуй можно бы у него спросить как произносится это voglio. Ну а вдруг не знает тогда выходит поставлю в неудобное положение. Не будем.

– Это мы можем, – сказал фактор. – У вас есть эскиз?

– Я принесу, – заверил мистер Блум. – Это уже печатала газета в Килкенни. У него и там торговля. Сейчас сбегаю и попрошу у него. Стало быть, вы сделайте это и еще коротенькую заметку, чтобы привлечь внимание.

Фактор подумал минуту.

– Это мы можем, – повторил он. – Только пускай он закажет на три месяца.

Мистер Блум стоял возле, слушая, как скрипуче вращаются валы, и глядя на наборщиков, склонившихся в молчанье над кассами. || Наборщик поднес ему влажный лист верстки, и он молча принялся править.

НА ТЕМУ ПРАВОПИСАНИЯ

Должен все назубок знать как пишется. Охота за опечатками. Мартин Каннингем утром забыл нам дать свой головоломный диктант на правописание.

У– ух. Нижний талер ближайшей машины выдвинул вперед доску с первой -у-ух – пачкой сфальцованной бумаги. У-ух. Почти как живая ухает чтоб обратили внимание. Изо всех сил старается заговорить. И та дверь тоже – у-ух – поскрипывает, просит, чтобы прикрыли. Все сущее говорит, только на свой манер. У-ух. || Смотрится почти как новая. Поглядеть бы на его физию в этот момент.

Забавно наблюдать бес а не без прецеде перед дэ эн не ставим нтное изумление уличного разносчика через эсче внезапно оценившего башмаком изысканную тут два эн симме а тут двойное эм, верно? трию сочного грушевого плода заблаговременно в середине о а не а оставленного неизвестным после эс надо тэ доброжелателем у врат некрополя. Нелепо накручено, правда же? || Надо мне было сказать что-то когда он напяливал свой цилиндр. Спасибо. || Сказать насчет старой шляпы или что-то этакое. Нет. Можно было сказать.

ИЗВЕСТНЫЙ ЦЕРКОВНОСЛУЖИТЕЛЬ В РОЛИ КОРРЕСПОНДЕНТА

Неожиданно фактор протянул оттиск назад, со словами:

– Погоди. А где же письмо архиепископа? Его надо перепечатать в «Телеграфе». Где этот, как его?

Он обвел взглядом свои шумные, но не дающие ответа машины.

– Монкс, сэр? – спросил голос из словолитни.

– Ну да. Где Монкс?

– Монкс!

Мистер Блум взял свою вырезку. Пора уходить.

– Так я принесу эскиз, мистер Наннетти, – сказал он, – и я уверен, вы дадите это на видном месте.

– Да, сэр.

Заказ на три месяца. Это надо сперва обдумать на свежую голову. Но попробовать можно. Распишу про август: прекрасная мысль: месяц конной выставки. Боллсбридж . Туристы съедутся на выставку.

СТАРОСТА ДНЕВНОЙ СМЕНЫ

Он прошел через наборный цех мимо согбенного старца в фартуке и в очках. Старина Монкс, староста дневной смены. Какой только дребедени не прошло у него через руки за долгую службу: некрологи, трактирные рекламы, речи, бракоразводные тяжбы, обнаружен утопленник. Подходит уж к концу своих сроков. Человек непьющий, серьезный, и с недурным счетом в банке, я полагаю. Жена отменно готовит и стирает. Дочка швея, работает в ателье. || Простая девушка, безо всяких фокусов.

И БЫЛ ПРАЗДНИК ПАСХИ

Через год в Иерусалиме. О Боже, Боже! Вся эта длинная история об исходе из земли Египетской и в дом рабства аллилуйя. Шема Исраэл Адонаи Элоим. Нет, это другая. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. И потом ягненок и кошка и собака и палка и вода и мясник. А потом ангел смерти убивает мясника а тот убивает быка а собака убивает кошку. Кажется чепухой пока не вдумаешься как следует. По смыслу здесь правосудие а на поверку о том как каждый пожирает всех кого может. В конечном счете, такова и есть жизнь. Но до чего же он быстро. Отработано до совершенства. Пальцы как будто зрячие. || Он приостановился поглядеть, как ловко наборщик верстает текст. Сначала читает его справа налево. Да как быстро, мангиД киртаП. Бедный папа читает мне бывало свою Хаггаду справа налево, водит пальцем по строчкам, Пессах.

Мистер Блум выбрался из лязга и грохота, пройдя галереей к площадке. И что, тащиться в эту даль на трамвае, а его, может, и не застанешь? Лучше сначала позвонить. Какой у него номер? Да. Как номер дома Цитрона. || Двадцатьвосемь. Двадцатьвосемь и две четверки.

ОПЯТЬ ЭТО МЫЛО

Он спустился по лестнице. Кой дьявол тут исчиркал все стены спичками? Как будто на спор старались. И всегда в этих заведениях спертый тяжелый дух. Когда у Тома работал – от неостывшего клея в соседней комнате.

Он вынул платок, чтобы прикрыть нос. Цитрон-лимон? Ах, да, у меня же там мыло. Оттуда может и потеряться. Засунув платок обратно, он вынул мыло и упрятал в брючный карман. Карман застегнул на пуговицу.

Какими духами душится твоя жена? Еще можно сейчас поехать домой – трамваем – мол забыл что-то. Повидать и все – до этого – за одеванием. || Нет. Спокойствие. Нет.

Из редакции «Ивнинг телеграф» вдруг донесся визгливый хохот. Ясно кто это. Что там у них? Зайду на минутку позвонить. Нед Лэмберт, вот это кто.

Он тихонько вошел.

ЭРИН, ЗЕЛЕНЫЙ САМОЦВЕТ В СЕРЕБРЯНОЙ ОПРАВЕ МОРЯ

– Входит призрак, – тихонько прошамкал запыленному окну профессор Макхью полным печенья ртом.

Мистер Дедал, переводя взгляд от пустого камина на ухмыляющуюся физиономию Неда Лэмберта, скептически ее вопросил:

– Страсти Христовы, неужели у вас от этого не началась бы изжога в заднице?

А Нед Лэмберт, усевшись на столе, продолжал читать вслух:

– Или обратим взор на извивы говорливого ручейка, что, журча и пенясь, враждует с каменистыми препонами на своем пути к бурливым водам голубых владений Нептуна и струится меж мшистых берегов, овеваемый нежными зефирами, покрытый то играющими бляшками света солнца, то мягкою тенью, отбрасываемой на его задумчивое лоно высоким пологом роскошной листвы лесных великанов . Ну, каково, Саймон? – спросил он поверх газеты. – Как вам высокий стиль?

– Смешивает напитки, – выразился мистер Дедал.

Нед Лэмберт хлопнул себя газетою по коленке и, заливаясь хохотом, повторил:

– Играющие бляхи и задумчивое лоно. Ну, братцы! Ну, братцы!

– И Ксенофонт смотрел на Марафон, – произнес мистер Дедал, вновь бросив взгляд на нишу камина и оттуда к окну, – и Марафон смотрел на море .

– Хватит уже, – закричал от окна профессор Макхью. – Не желаю больше выслушивать этот вздор.

Прикончив ломтик-полумесяц постного печенья, которое непрерывно грыз, он тут же, оголодалый, собрался перейти к следующему, уже заготовленному в другой руке.

Все– таки похороны, это как-то выбивает из колеи на весь день. Говорят, он пользуется влиянием. Старый Чаттертон , вице-канцлер, ему двоюродный то ли дедушка, то ли прадедушка. Говорят, уж под девяносто. Небось и некролог на первую полосу давно заготовлен. А он живет им назло. Еще как бы самому не пришлось первым. Джонни, ну-ка уступи место дядюшке. Достопочтенному Хеджесу Эйру Чаттертону. Я так думаю по первым числам он ему выписывает иногда чек а то и парочку дрожащей рукой. То-то будет подарок когда он протянет ноги. Аллилуйя. || Высокопарный вздор. Трепачи. Как видим, Нед Лэмберт взял выходной.

– Очередные потуги, – сказал Нед Лэмберт.

– А что это такое? – спросил мистер Блум.

– Вновь найденный недавно фрагмент Цицерона, – произнес профессор Макхью торжественным голосом. – Наша любимая отчизна .

КОРОТКО, НО МЕТКО

– Чья отчизна? – спросил бесхитростно мистер Блум.

– Весьма уместный вопрос, – сказал профессор, не прекращая жевать. – С ударением на «чья».

– Отчизна Дэна Доусона, – промолвил мистер Дедал.

– Это его речь вчера вечером? – спросил мистер Блум.

Нед Лэмберт кивнул.

– Да вы послушайте, – сказал он.

Дверная ручка пихнула мистера Блума в поясницу: дверь отворяли.

– Прошу прощения, – сказал Дж.Дж.О'Моллой, входя.

Мистер Блум поспешно посторонился.

– А я у вас, – сказал он.

– Привет, Джек.

– Заходите, заходите.

– Приветствую.

– Как поживаете, Дедал?

– Жить можно. А вы?

Дж.Дж.О'Моллой пожал плечами.

ПРИСКОРБНО

Этот чахоточный румянец вернейший признак что песенка спета. Теперь только прощальный поцелуй. Интересно, с чем он пожаловал. Трудности с деньгами. || Раньше был самый способный из молодых адвокатов. Скатился, бедняга.

– Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем .

– Вид у вас просто люкс.

– А редактора можно сейчас увидеть? – спросил Дж.Дж.О'Моллой, кивая в сторону другой двери.

– Сколько угодно, – сказал профессор Макхью. – Не только увидеть, но и услышать. Он с Ленеханом в своем святилище.

Дж.Дж.О'Моллой не спеша подошел к конторке с подшивкой газеты и начал перелистывать розовые страницы.

Практика захирела. Неудачник. Падает духом. Азартные игры. Долги под честное слово. Пожинает бурю. А раньше имел солидные гонорары от Д. и Т.Фицджеральдов. В париках, чтоб показать серое вещество. Мозги выставлены наружу как сердце у той статуи в Гласневине. Кажется, он пописывает какие-то вещицы для «Экспресса» вместе с Габриэлом Конроем . Неплохо начитан. Майлс Кроуфорд начинал в «Индепенденте». Просто смешно как эти газетчики готовы вилять, едва почуют что ветер в другую сторону. Флюгера. || И нашим и вашим, не поймешь чему верить. Любая басня хороша, пока не расскажут следующую. На чем свет грызутся друг с другом в своих газетах, и вдруг все лопается как мыльный пузырь. И на другое утро уже друзья-приятели.

– Нет, вы послушайте, послушайте, – взмолился Нед Лэмберт. – Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем …

– Пустозвонит! – вмешался профессор с раздражением. – Довольно нам этого надутого болтуна!

– Строем , – продолжал Нед Лэмберт, – уходящих все выше в небо, дабы словно омыть наши души …

– Лучше омыл бы глотку, – сказал мистер Дедал. – Господи, Твоя воля! || Ну? И за этакое еще платят?

– Души бесподобною панорамой истинных сокровищ Ирландии, непревзойденных, несмотря на множество хваленых подобий в иных шумно превозносимых краях, по красоте своих тенистых рощ, оживляемых холмами долин и сочных пастбищ, полных весеннею зеленью, погруженной в задумчивое мерцание наших мягких таинственных ирландских сумерек …

ЕГО РОДНОЕ НАРЕЧИЕ

– Луна, – сказал профессор Макхью. – Он забыл «Гамлета» .

– Застилающих вид вдаль и вширь, покуда мерцающий диск луны не воссияет, расточая повсюду свое лучезарное серебро …

– Ох! – воскликнул мистер Дедал, испустив безнадежный стон. – Ну и дерьмо собачье! С нас уже хватит, Нед. Жизнь и так коротка.

Он снял цилиндр и, раздувая в нетерпении густые усы, причесался по валлийскому способу: растопыренной пятерней.

Нед Лэмберт отложил газету, довольно посмеиваясь. Через мгновение резкий лающий смех сотряс небритое и в темных очках лицо профессора Макхью.

– Сдобный Доу! – воскликнул он.

КАК ГОВАРИВАЛ ВЕЗЕРАП

Кстати он кажется сам из булочников? А то с чего его зовут Сдобный Доу. Но кто бы ни был гнездышко он себе устроил недурно. У дочки жених в налоговом управлении, имеет автомобиль. Ловко подцепила его. Приемы, открытый дом. || Язвить можно конечно но публика-то это хватает как горячие пирожки. || Угощение до отвала. Везерап всегда это говорил. Проводи захват через брюхо.

Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась резким толчком, и в комнату вдвинулась красноклювая физиономия, увенчанная хохлом торчащих как перья волос. Дерзкие голубые глаза оглядели присутствующих, и резкий голос спросил:

– Что тут происходит?

– И вот он, собственною персоной, самозваный помещик , – торжественно объявил профессор Макхью.

– Анепошелбыты, жалкий преподавателишка! – выразил редактор свою признательность.

– Пойдемте, Нед, – сказал мистер Дедал, надевая шляпу. – После такого мне надо выпить.

– Выпить! – вскричал редактор. – Перед мессой спиртного не подают.

– Что верно, то верно, – отвечал мистер Дедал, уже выходя. – Пойдемте, Нед.

Нед Лэмберт боком соскользнул со стола. Голубые глаза редактора, блуждая, остановились на лице мистера Блума, осененном улыбкой.

– А вы не присоединитесь, Майлс? – спросил Нед Лэмберт.

ВОСПОМИНАНИЯ О ДОСТОПАМЯТНЫХ БИТВАХ

– Мы всегда побеждали! Северный Корк и испанские офицеры! || – Ополчение Северного Корка ! – вскричал редактор, устремляясь к камину.

– А где это было, Майлс? – спросил Нед Лэмберт, задумчиво разглядывая носки своих башмаков.

– В Огайо! – крикнул редактор.

– Там все и было, готов божиться, – согласился Нед Лэмберт.

По пути к выходу он шепнул О'Моллою:

– Начало белой горячки. Печальный случай.

– Огайо! – кричал редактор петушиным дискантом задрав багровое лицо вверх. – Мой край Огайо!

– Образцовый кретик ! – заметил профессор. – Долгий, краткий и долгий.

О, ЭОЛОВА АРФА

Он достал из жилетного кармана катушку нитки для зубов и, оторвав кусок, ловко натянул его как струну между двумя парами своих нечищеных звучных зубов.

– Бинг-бэнг. Бэнг-бэнг.

Мистер Блум, увидав берег чистым, направился к двери кабинета.

– Я на минуту, мистер Кроуфорд, – сказал он. – Мне только позвонить насчет одного объявления.

Он вошел.

– А как с передовицей для вечернего выпуска? – спросил профессор Макхью, подойдя к редактору и веско положив руку ему на плечо.

– Все будет в порядке, – сказал Майлс Кроуфорд уже несколько спокойней. || – Можешь не волноваться. Привет, Джек. Тут все в порядке.

– Здравствуйте, Майлс, – произнес Дж.Дж.О'Моллой, выпуская из рук страницы, мягко скользнувшие к остальной подшивке. – Скажите, это дело о канадском мошенничестве – сегодня ?

В кабинете зажужжал телефон.

– Двадцать восемь… Нет, двадцать… Сорок четыре… Да.

УГАДАЙТЕ ПОБЕДИТЕЛЯ

Ленехан появился из внутренних помещений с листками бюллетеней «Спорта» о скачках.

– Кто хочет верняка на Золотой Кубок? – спросил он. – Корона, жокей О'Мэдден.

Он бросил листки на стол.

Крики и топот босоногих мальчишек-газетчиков, доносившиеся из вестибюля, внезапно приблизились, и дверь распахнулась настежь.

– Тсс, – произнес Ленехан. – Слышится чья-то пустопь.

Профессор Макхью пересек комнату и ухватил съежившегося мальчишку за шиворот, а остальные врассыпную бросились наутек из вестибюля и вниз по лестнице. Сквозняк с мягким шелестом подхватил листки, и они, описав голубые закорючки в воздухе, приземлились под столом.

– Я не виноват, сэр. Это тот длинный меня впихнул, сэр.

– Да вышвырни его и закрой ту дверь, – сказал редактор. – А то целый ураган поднялся.

Ленехан, нагибаясь и покряхтывая, начал подбирать листки с пола.

– Мы ждали специального о скачках, сэр, – сказал мальчишка. – Это Пэт Фаррел меня впихнул, сэр.

Он указал на две рожицы, заглядывающие в дверную щель.

– Вон тот, сэр.

– Ладно, проваливай, – сердито скомандовал профессор Макхью.

Он вытолкал мальчишку и крепко захлопнул дверь.

Дж.Дж.О'Моллой шелестел подшивкой, что-то отыскивая и бормоча:

– Продолжение на шестой странице, четвертый столбец.

– Да, это из редакции «Ивнинг телеграф», – говорил мистер Блум по телефону из кабинета. – А хозяин?… Да, «Телеграф»… Куда? Ага! На каком аукционе?… Ага! Ясно. Хорошо. Я найду его.

ПРОИСХОДИТ СТОЛКНОВЕНИЕ

Когда он положил трубку, телефон снова зажужжал. Он быстро вошел и натолкнулся прямо на Ленехана, боровшегося со вторым листочком.

– Пардон, месье, – сказал Ленехан, на миг ухватившись за него и скорчив гримасу.

– Это я виноват, – отвечал мистер Блум, покорно перенося цепкий зажим. || – Я не ушиб вас? Я очень спешу.

– Колено, – пожаловался Ленехан.

Он сделал смешную мину и захныкал, потирая колено:

– Прошу прощения, – сказал мистер Блум. || – Ох, набирается годиков нашей эры.

Он подошел к двери и, взявшись уже за ручку, немного помедлил. Дж.Дж.О'Моллой захлопнул тяжелую подшивку. В пустом вестибюле эхом отдавались звуки губной гармошки и двух пронзительных голосов мальчишек, усевшихся на ступеньках:

Мы вексфордские парни В сраженье храбрецы.

БЛУМ УХОДИТ

– Я должен бежать на Бэйчлорз-уок, – объяснил мистер Блум, – насчет этой рекламы для Ключчи. Надо договориться окончательно. Мне сказали, что он там рядом, у Диллона.

Какой– то миг он смотрел на них в нерешительности. Редактор, который облокотился на каминную полку, подперев голову рукой, внезапно широким жестом простер руку вперед.

– Гряди! – возгласил он. – Перед тобою весь мир .

Дж.Дж.О'Моллой взял листки у Ленехана из рук и начал читать, осторожными дуновениями отделяя их друг от друга, не говоря ни слова.

– Он устроит эту рекламу, – сказал профессор, глядя через очки в черной оправе поверх занавески. – Полюбуйтесь, как эти юные бездельники за ним увязались.

– Где? Покажите! – закричал Ленехан, подбегая к окну.

УЛИЧНОЕ ШЕСТВИЕ

Оба посмеялись, глядя поверх занавески на мальчишек, которые выплясывали гуськом за мистером Блумом, а у последнего белыми зигзагами мотался под ветром шутовской змей с белыми бантиками по хвосту.

– Поглядеть на свистопляску этих разбойников, – объявил Ленехан, – и тут же загнешься. Ох, пуп с потехи вспотел! Подхватили, как тот вышагивает своими плоскостопыми лапищами. Мелкие бесенята. Подметки на ходу режут.

Вдруг с резвостью он принялся карикатурить мазурку, через всю комнату, мимо камина скольженьями устремляясь к О'Моллою, который опустил листки в готовно протянутые его руки.

– Что это здесь? – спросил Майлс Кроуфорд, словно очнувшись. – А где остальные двое?

– Кто? – обернулся профессор. – Они отправились в Овал малость выпить. || Там Падди Хупер, а с ним Джек Холл . Приехали вчера вечером.

– Пошли, раз так, – решил Майлс Кроуфорд. – Где моя шляпа?

Дергающейся походкой он прошел в кабинет, отводя полы пиджака и звеня ключами в заднем кармане. Потом ключи звякнули на весу, потом об дерево, когда он запирал свой стол.

– А он явно уже хорош, – сказал вполголоса профессор Макхью.

– Кажется, да, – раздумчиво пробормотал Дж.Дж.О'Моллой, вынимая свой портсигар. – Но знаете, то, что кажется, не всегда верно. Кто самый богатый спичками?

ТРУБКА МИРА

Он предложил сигареты профессору, взял сам одну. Ленехан чиркнул проворно спичкой и дал им по очереди прикурить. Дж.Дж.О'Моллой снова раскрыл портсигар и протянул ему.

– Мерсибо, – сказал Ленехан, беря сигарету.

Редактор вышел из кабинета в соломенной шляпе, криво надвинутой на лоб. Продекламировал нараспев, тыча сурово пальцем в профессора Макхью:

Да, мощь и слава завлекли тебя, Империя твое пленила сердце.

Профессор усмехнулся, не разомкнув своих длинных губ.

– Ну, что? Эх, ты, несчастная Римская Империя! – сказал Майлс Кроуфорд.

Он взял сигарету из раскрытого портсигара. Ленехан тут же гибким движением поднес ему прикурить и сказал:

– Прошу помолчать. Моя новейшая загадка!

– Imperium Romanum, – произнес негромко Дж.Дж.О'Моллой. – Это звучит куда благородней чем британская или брикстонская . Слова чем-то напоминают про масло, подливаемое в огонь.

Майлс Кроуфорд мощно выпустил в потолок первую струю дыма.

– Это точно, – сказал он. – Мы и есть масло. Вы и я – масло в огонь. И шансов у нас еще меньше чем у снежного кома в адском пекле.

ВЕЛИЧИЕ, ЧЬЕ ИМЯ – РИМ

– РИМ – Одну минуту, – сказал профессор Макхью, подняв два спокойных когтя. – Не следует поддаваться словам, звучанию слов. Мы думаем о Риме имперском, императорском, императивном .

Он сделал паузу и ораторски простер руки, вылезающие из обтрепанных и грязных манжет:

– Но какова была их цивилизация? Бескрайна, согласен: но и бездушна. Cloacae: сточные канавы. Евреи в пустыне или на вершине горы говорили: Отрадно быть здесь. Поставим жертвенник Иегове . А римлянин, как и англичанин, следующий по его стопам, приносил с собою на любой новый берег, куда ступала его нога (на наш берег она никогда не ступала ), одну лишь одержимость клоакой . Стоя в своей тоге, он озирался кругом и говорил: Отрадно быть здесь. Соорудим же ватерклозет .

– Каковой неукоснительно и сооружали, – сказал Ленехан. – Наши древние далекие предки, как можно прочесть в первой главе книги Пития, имели пристрастие к проточной воде.

– Они были достойными детьми природы, – тихо сказал Дж.Дж.О'Моллой. – Но у нас есть и римское право.

– И Понтий Пилат пророк его, – откликнулся профессор Макхью.

– А вы слышали историю про первого лорда казначейства Поллса? – спросил О'Моллой. – Был парадный обед в королевском университете. Все шло как по маслу…

– Сначала отгадайте загадку, – прервал Ленехан. – Как, готовы?

Из вестибюля появился мистер О'Мэдден Берк , высокий, в просторном сером донегальского твида. За ним следовал Стивен Дедал, снимая на ходу шляпу.

– Entrez, mes enfants ! – закричал Ленехан.

– Я сопровождаю просителя, – произнес благозвучно мистер О’Мэдден Берк. || – Юность, ведомая Опытом, наносит визит Молве.

– Как поживаете? – сказал редактор, протянув руку. – Заходите. Родитель ваш отбыл только что.

Ленехан объявил всем:

– Внимание! Какая опера страдает хромотой? Думайте, напрягайтесь, соображайте и отвечайте.

Стивен протянул отпечатанные на машинке листки, указывая на заголовок и подпись.

– Кто? – спросил редактор.

Край– то оторван.

– Мистер Гэррет Дизи, – ответил Стивен.

– Старый бродяга, – сказал редактор. – А оторвал кто? Приспичило ему, что ли.

Приплыв сквозь бури Сквозь пены клубы Вампир бледнолицый Мне губы впил в губы.

– Здравствуйте, Стивен, – сказал профессор, подойдя к ним и заглядывая через плечо. – Ящур? Вы что, стали…?

Быколюбивым бардом.

СКАНДАЛ В ФЕШЕНЕБЕЛЬНОМ РЕСТОРАНЕ

– Здравствуйте, сэр, – отвечал Стивен, краснея. – Это не мое письмо. || Мистер Гэррет Дизи меня попросил…

– Знаю, знаю его, – сказал Майлс Кроуфорд, – да и жену знавал тоже. Мерзейшая старая карга, какую свет видывал. Вот у нее уж точно был ящур, клянусь Христом! Вспомнить тот вечер, когда она суп выплеснула прямо в лицо официанту в «Звезде и Подвязке». Ого-го!

Женщина принесла грех в мир. Из-за Елены, сбежавшей от Менелая, греки десять лет. О'Рурк, принц Брефни.

– Он что, вдовец? – спросил Стивен.

– Ага, соломенный, – отвечал Майлс Кроуфорд, пробегая глазами машинопись. – Императорские конюшни. Габсбург. Ирландец спас ему жизнь на крепостном валу в Вене . Не забывайте об этом! Максимилиан Карл О'Доннелл, граф фон Тирконнелл в Ирландии. Сейчас он отправил своего наследника и тот привез королю титул австрийского фельдмаршала. Когда-нибудь будет там заваруха! Дикие гуси. О да, всякий раз. Не забывайте об этом!

– Забыл ли об этом он, вот вопрос? – тихо произнес О'Моллой, вертя в руках пресс-папье в форме подковы. – Спасать государей – неблагодарное занятие.

Профессор Макхью обернулся к нему.

– А если нет? – спросил он.

– Я расскажу вам, как было дело, – начал Майлс Кроуфорд. – Как-то раз один венгр …

ОБРЕЧЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ. УПОМИНАНИЕ О БЛАГОРОДНОМ МАРКИЗЕ

– Мы всегда оставались верны обреченным предприятиям, – сказал профессор. – Успех означает для нас гибель разума и воображения. Мы никогда не хранили верность преуспевающим. Мы им прислуживаем. Я преподаю назойливую латынь. Я говорю на языке расы, у которой вершина мышления это афоризм: время – деньги. Материальное господство. Domine! Господин! А где же духовное? Господь Иисус? Господин Солсбери ? Диван в клубе в Уэст-Энде.

КЮРИЕ ЭЛЕЙСОН !

Светлая улыбка оживила его темнооправленные глаза, еще больше растянула длинные губы.

– Греки! – повторил он. – Кюриос ! Сияющее слово! Гласные, которых не знают семиты и саксы . Кюрие ! Лучезарность разума. Мне бы следовало преподавать греческий, язык интеллекта. Кюрие элейсон ! Строителям клозетов и клоак никогда не быть господами нашего духа. Мы наследники католического рыцарства Европы , которое пошло ко дну при Трафальгаре, и царства духа – а это вам не imperium, – которое потонуло вместе с флотом афинян при Эгоспотамах . Да-да. Они потонули. Пирр, обманутый оракулом, совершил последнюю попытку повернуть судьбы Греции . Верный обреченному предприятию.

Он отошел к окну.

– Они выходили на бой, – продекламировал мистер О'Мэдден Берк тусклым голосом, – и гибли они неизменно .

– У-у! Ох-хо-хо! – негромко взрыдал Ленехан. – Получил кирпичом в самом конце представления. Бедняга, о бедняга, бедняга Пирр!

Потом он стал нашептывать в ухо Стивену:

ЛИМЕРИК ЛЕНЕХАНА

Протирает очки он насупленно. Но успел он напиться, И в глазах все двоится, Так что труд его – даром погубленный.

В трауре по Саллюстию , как выражается Маллиган. У которого мамаша подохла.

Майлс Кроуфорд сунул листки в карман.

– Ладно, пойдет, – сказал он. – Остальное потом прочту. Все будет в порядке.

Ленехан протестующе замахал руками.

– А как же моя загадка? – сказал он. – Какая опера страдает хромотой?

– Опера? – сфинксоподобное лицо мистера О'Мэддена Берка еще более озагадочилось.

Ленехан объявил торжествующе:

– «Роза Кастилии». Уловили соль? Рожа, костыль. Гы!

Шутливо ткнул он мистера О'Мэддена Берка под селезенку. Мистер О'Мэдден Берк откинулся манерно назад, на свой зонтик, и сделал вид, будто задыхается.

– Помогите! – выдохнул он. – Мне дурно.

На носки привстав, Ленехан немедля принялся обмахивать лицо его шелестящими листочками.

Профессор, возвращаясь на место мимо подшивок, тронул легонько рукою распущенные галстуки Стивена и мистера О'Мэддена Берка.

– Париж в прошлом и настоящем. Вы выглядите как коммунары.

– Как те парни, что взорвали Бастилию, – сказал Дж.Дж.О'Моллой с мягкой иронией. – Или, может, это как раз вы с ним пристрелили генерал-губернатора Финляндии? Судя по виду, вы бы вполне могли. Генерала Бобрикова.

ОМНИУМ ПОНЕМНОГУМ

– Мы еще только собирались, – отвечал Стивен.

– Соцветие всех талантов, – сказал Майлс Кроуфорд. – Юриспруденция, древние языки…

– Скачки, – вставил Ленехан.

– Литература, журналистика.

– А будь еще Блум, – сказал профессор, – тогда и тонкое искусство рекламы.

– И мадам Блум, – добавил мистер О'Мэдден Берк. – Муза пения. Любимица всего Дублина.

Ленехан громко кашлянул .

– Гм-гм! – произнес он, сильно понизив голос. – Глоток свежего воздуха!

ВЫ ЭТО МОЖЕТЕ!

Редактор положил Стивену на плечо нервную руку.

– Я хочу, чтобы вы написали что-нибудь для меня, – сказал он. – Что-нибудь задиристое. Вы это можете. Я по лицу вижу . В словаре молодости …

По лицу вижу. По глазам вижу. Маленький ленивый выдумщик.

– Ящур! – воскликнул редактор с презрительным вызовом. – Великое сборище националистов в Боррис-ин-Оссори . Сплошная дичь! Надо таранить публику! Дайте-ка им что-нибудь задиристое. Вставьте туда нас всех, черт его побери. Отца, Сына и Святого Духа и Дристуна Маккарти .

– Мы все можем доставить пищу для ума, – сказал мистер О'Мэдден Берк.

Стивен, подняв глаза, встретил дерзкий и блуждающий взгляд.

– Он вас хочет в шайку газетчиков, – пояснил Дж.Дж.О'Моллой.

ВЕЛИКИЙ ГАЛЛАХЕР

– Вы это можете, – повторил Майлс Кроуфорд, подкрепляя слова энергичным жестом. – Вот погодите. Мы парализуем Европу, как выражался Игнатий Галлахер, когда он мытарствовал, подрабатывал маркером на бильярде в отеле «Кларенс». Галлахер, вот это был журналист. Вот это перо. Знаете, как он сделал карьеру? Я вам расскажу. Виртуознейший образец журнализма за все времена. Дело было в восемьдесят первом , шестого мая, в пору непобедимых, убийства в парке Феникс, я думаю, вас тогда еще и на свете не было. Сейчас покажу.

Он двинулся мимо них к подшивкам.

– Вот, глядите, – сказал он, оборачиваясь, – «Нью-Йорк уорлд» запросил специально по телеграфу. Припоминаете?

Профессор Макхью кивнул.

– «Нью-Йорк уорлд», – говорил редактор, приходя в возбуждение и двигая шляпу на затылок. – Где все происходило. Тим Келли, или, верней, Кавана, Джо Брэди и остальные. Где Козья Шкура правил лошадьми. Весь их маршрут, понятно?

– Козья Шкура, – сказал мистер О'Мэдден Берк. – Фицхаррис. Говорят, теперь он «Приют извозчика» держит у Баттского моста. Это мне Холохан сказал. Знаете Холохана?

– Прыг-скок, этот, что ли? – спросил Майлс Кроуфорд.

– И Гамли, бедняга, тоже там, так он мне сказал, стережет булыжники для города. Ночной сторож.

Стивен с удивлением обернулся.

– Гамли? – переспросил он. – Да что вы? Тот, что друг моего отца?

– Да бросьте вы Гамли, – прикрикнул сердито Майлс Кроуфорд. – Пускай стережет булыжники, чтобы не убежали. Взгляните сюда. Что сделал Игнатий Галлахер? Сейчас вам скажу. Гениальное вдохновение. Телеграфировал немедленно. Тут есть «Уикли фримен» за семнадцатое марта? Прекрасно. Видите это?

Он перелистал подшивку и ткнул пальцем.

– Вот, скажем, четвертая страница, реклама кофе фирмы «Брэнсом». Видите? Прекрасно.

Зажужжал телефон.

ГОЛОС ИЗДАЛЕКА

– Я подойду, – сказал профессор, направляясь в кабинет.

– Б – это ворота парка. Отлично.

Его трясущийся палец тыкал нетвердо в одну точку за другой.

– Т – резиденция вице-короля. К – место, где произошло убийство. Н – Нокмарунские ворота.

Дряблые складки у него на шее колыхались как сережки у петуха. Плохо накрахмаленная манишка вдруг выскочила, и он резким движением сунул ее обратно в жилет.

– Алло? Редакция «Ивнинг телеграф»… Алло?… Кто говорит?… Да…

– От Ф до П – это путь, которым ехал Козья Шкура для алиби. Инчикор, Раундтаун, Уинди Арбор, Пальмерстон парк, Ранела. Ф.А.Б.П. Понятно? Х – трактир Дэви на Верхней Лисон-стрит.

Профессор показался в дверях кабинета.

– Это Блум звонит, – сказал он.

– Пошлите его ко всем чертям, – без промедления отвечал редактор. – Х – это трактир Берка. Ясно?

ЛОВКО, И ДАЖЕ ОЧЕНЬ

– Ловко, – сказал Ленехан. – И даже очень.

– Преподнес им все на тарелочке, – сказал Майлс Кроуфорд. – Всю эту дьявольскую историю.

Кошмар, от которого ты никогда не проснешься.

– Я видел сам, – с гордостью произнес редактор. – Я сам был при этом.

Ленехан отвесил поклон воображаемой фигуре и объявил:

– Мадам, а там Адам. А роза упала на лапу Азора.

– Всю историю! – восклицал Майлс Кроуфорд. – Старушка с Принс-стрит оказалась первой . И был там плач и скрежет зубов. Все из-за одного рекламного объявления. Грегор Грэй сделал эскиз для него и сразу на этом пошел в гору. А потом Падди Хупер обработал Тэй Пэя , и тот взял его к себе в «Стар». Сейчас он у Блюменфельда . Вот это пресса. Вот это талант.

– Отец сенсационной журналистики, – подтвердил Ленехан, – и зять Криса Каллинана .

– Алло?… Вы слушаете?… Да, он еще здесь. Вы сами зайдите.

– Где вы сейчас найдете такого репортера, а? – восклицал редактор.

Он захлопнул подшивку.

– Лесьма вовко, – сказал Ленехан мистеру О'Мэддену Берку.

– Весьма ловко, – согласился мистер О'Мэдден Берк.

Из кабинета появился профессор Макхью.

– Кстати, о непобедимых, вы обратили внимание, что нескольких лотошников забрали к главному судье…

– Да-да, – с живостью подхватил Дж.Дж.О'Моллой. – Леди Дадли шла домой через парк, хотела поглядеть, как там прошлогодний циклон повалил деревья, и решила купить открытку с видом Дублина. А открытка-то эта оказалась выпущенной в честь то ли Джо Брэди, то ли Главного или Козьей Шкуры. И продавали у самой резиденции вице-короля, можете себе представить!

– Теперешние годятся только в департамент мелкого вздора, – продолжал свое Майлс Кроуфорд. – Тьфу! Что пресса, что суд! Где вы теперь найдете такого юриста, как те прежние, как Уайтсайд , как Айзек Батт, как среброустый О'Хейган? А? Эх, чушь собачья! Тьфу! Гроша ломаного не стоят!

Он смолк, но нервная и презрительная гримаса еще продолжала змеиться на губах у него.

Захотела бы какая-нибудь поцеловать эти губы? Как знать! А зачем тогда ты это писал.

СКЛАД И ЛАД

Губы, клубы. Губы – это каким-то образом клубы, так, что ли? Или же клубы – это губы? Что-то такое должно быть. Клубы, тубы, любы, зубы, грубы. Рифмы: два человека, одеты одинаково, выглядят одинаково, по двое, парами .

… la tua pace… che parlar ti piace… mentreche il vento, fa, si tace .

Он видел, как они по трое приближаются, девушки в зеленом , в розовом, в темно-красном, сплетаясь, per l'aer perso , в лиловом, в пурпурном, quella pacifica orifiamma в золоте орифламмы, di rimirar fe piu ardenti . Но я старик, кающийся, в ногах свинец, подчернотою ночи: губы клубы: могила пленила .

– Говорите лишь за себя, – сказал мистер О'Мэдден Берк.

ДОВЛЕЕТ ДНЕВИ …

Дж.Дж.О'Моллой со слабою улыбкою принял вызов.

– Дорогой Майлс, – проговорил он, отбрасывая свою сигарету, – вы сделали неверные выводы из моих слов. В настоящий момент на меня не возложена защита третьей профессии qua профессии, но все же резвость ваших коркских ног слишком заносит вас . Отчего нам не вспомнить Генри Граттана и Флуда или Демосфена или Эдмунда Берка? Мы все знаем Игнатия Галлахера и его шефа из Чейплизода, Хармсуорта , издававшего желтые газетенки, а также и его американского кузена из помойного листка в стиле Бауэри, не говоря уж про «Новости Падди Келли» , «Приключения Пью» и нашего недремлющего друга «Скиберинского орла». Зачем непременно вспоминать такого мастера адвокатских речей, как Уайтсайд? Довлеет дневи газета его.

ОТЗВУКИ ДАВНИХ ДНЕЙ

– Граттан и Флуд писали вот для этой самой газеты, – выкрикнул редактор ему в лицо. – Патриоты и добровольцы. А теперь вы где? Основана в 1763-м.

– Ну, что ж, – сказал Дж.Дж.О'Моллой, – вот, скажем, королевский адвокат Буш .

– Буш? – повторил редактор. – Что же, согласен. Буш, я согласен. У него в крови это есть. Кендал Буш, то есть, я хочу сказать, Сеймур Буш.

– Он бы уже давно восседал в судьях, – сказал профессор, – если бы не… Ну ладно, не будем.

Дж.Дж.О'Моллой повернулся к Стивену и тихо, с расстановкой сказал:

– Я думаю, самая отточенная фраза, какую я слышал в жизни, вышла из уст Сеймура Буша. Слушалось дело о братоубийстве, то самое дело Чайлдса. Буш защищал его.

И мне в ушную полость влил настой .

Кстати, как же он узнал это? Ведь он умер во сне. Или эту другую историю , про зверя с двумя спинами?

– И какова же она была? – спросил профессор.

ITALIA, MAGISTRA ARTIUM

– Он говорил о принципе правосудия на основе доказательств, согласно римскому праву, – сказал О'Моллой. – Он противопоставлял его более древнему Моисееву закону , lex talionis , и здесь напомнил про Моисея Микеланджело в Ватикане .

– М-да.

– Несколько тщательно подобранных слов, – возвестил Ленехан. – Тишина!

Последовала пауза. Дж.Дж.О'Моллой извлек свой портсигар.

Напрасно замерли. Какая-нибудь ерунда.

Вестник задумчиво вынул спички и закурил сигару.

Позднее я часто думал, оглядываясь назад, на эти странные дни, не это ли крохотное действие, столь само по себе пустое, это чирканье этой спички, определило впоследствии всю судьбу двух наших существований .

ОТТОЧЕННАЯ ФРАЗА

Дж.Дж.О'Моллой продолжал, оттеняя каждое слово:

– Он сказал о нем: это музыка, застывшая в мраморе, каменное изваяние, рогатое и устрашающее, божественное в человеческой форме, это вечный символ мудрости и прозрения, который достоин жить, если только достойно жить что-либо, исполненное воображением или рукою скульптора во мраморе, духовно преображенном и преображающем .

Волнистое движение его гибкой руки эхом сопровождало фразу.

– Блестяще! – тотчас отозвался Майлс Кроуфорд.

– Божественное вдохновение, – промолвил мистер О'Мэдден Берк.

– А вам понравилось? – спросил Дж.Дж.О'Моллой у Стивена.

Стивен, плененный до глубины красотой языка и жеста, лишь молча покраснел. Он взял сигарету из раскрытого портсигара, и Дж.Дж.О'Моллой протянул портсигар Майлсу Кроуфорду. Ленехан, как и прежде, дал им прикурить, а потом уцепил трофей, говоря: – Премногус благодаримус.

ВЫСОКОНРАВСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

– Профессор Мэйдженнис мне говорил про вас, – обратился О'Моллой к Стивену. – Скажите по правде, что вы думаете обо всей этой толпе герметистов, поэтов опалового безмолвия, с верховным мистом А.Э.? Все началось с этой дамы Блаватской. Уж это была замысловатая штучка. В одном интервью, которое он дал какому-то янки , А.Э. рассказывал, как вы однажды явились к нему чуть свет и стали допытываться о планах сознания . || Мэйдженнис считает, что вы, должно быть, решили попросту разыграть А.Э. Он человек высочайшей нравственности, Мэйдженнис.

Говорил обо мне. Но что он сказал? Что он сказал? Что он сказал обо мне? Нет, не спрошу.

– Спасибо, – сказал профессор Макхью, отклоняя от себя портсигар. – Погодите минуту. Позвольте, я кое-что скажу. Прекраснейшим образцом ораторского искусства, какой я слышал, была речь Джона Ф.Тэйлора на заседании университетского исторического общества. Сначала говорил судья Фицгиббон , теперешний глава апелляционного суда, а обсуждали они нечто довольно новое по тем временам, эссе, где ратовалось за возрождение ирландского языка.

Он обернулся к Майлсу Кроуфорду и сказал:

– Вы ведь знаете Джеральда Фицгиббона, так что можете себе представить стиль его речи.

– По слухам, он заседает с Тимом Хили , – вставил Дж.Дж.О'Моллой, – в административной комиссии колледжа Тринити.

– Он заседает с милым крошкой в детском нагрудничке, – сказал Майлс Кроуфорд. – Валяйте дальше. Ну и что?

– Прошу заметить, – продолжал профессор, – что это была речь опытного оратора, с безупречной дикцией, исполненная учтивого высокомерия и изливающая, не скажу чашу гнева, но скорей горделивое презрение к новому движению . Тогда это было новым движением. Мы были слабы и, стало быть, ни на что не годны.

На мгновение он сомкнул свои тонкие длинные губы, но, стремясь продолжать, поднес широко отставленную руку к очкам и, коснувшись черной оправы подрагивающими пальцами, безымянным и большим, слегка передвинул фокус.

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Нарочито будничным тоном он обратился к Дж.Дж.О'Моллою:

– А Тэйлор, надо вам знать, явился туда больной, встал с постели. И я не верю, что он заранее приготовил речь, потому что во всем зале не было ни единой стенографистки. Лицо у него было смуглое, исхудалое, с лохматой бородой во все стороны. На шее болтался какой-то шарф, а сам он выглядел едва ли не умирающим (хотя таковым и не был).

Взгляд его тут же, хотя и без торопливости, двинулся от Дж.Дж.О'Моллоя к Стивену и тут же потом обратился книзу, будто ища что-то. За склоненною головой обнаружился ненакрахмаленный полотняный воротничок, засаленный от редеющих волос. Все так же ища, он сказал:

– Когда Фицгиббон закончил речь, Джон Ф.Тэйлор взял ответное слово. И вот что он говорил, вкратце и насколько могу припомнить.

Твердым движением он поднял голову. Глаза снова погрузились во вспоминание. Неразумные моллюски плавали в толстых линзах туда и сюда, ища выхода.

Он начал:

– Господин председатель, леди и джентльмены! Велико было мое восхищение словами, с которыми только что обратился к молодежи Ирландии мой ученый друг. Мне чудилось, будто я перенесся в страну, очень отдаленную от нашей, и в эпоху, очень далекую от нынешней, будто я нахожусь в Древнем Египте и слушаю речь некоего первосвященника той земли, обращенную к юному Моисею .

Его слушатели, все внимание, застыли с сигаретами в пальцах, и дым от них восходил тонкими побегами, распускавшимися по мере его речи. Пусть дым от алтарей . Близятся благородные слова. Посмотрим. А если бы самому попробовать силы?

– И чудилось мне, будто я слышу, как в голосе этого египетского первосвященника звучат надменность и горделивость. И услышал я слова его, и смысл их открылся мне .

ИЗ ОТЦОВ ЦЕРКВИ

Открылось мне, что только доброе может стать хуже , если бы это было абсолютное добро или вовсе бы не было добром, то оно не могло бы стать хуже. А, черт побери! Это же из святого Августина.

– Отчего вы, евреи, не хотите принять нашей культуры и нашей религии и нашего языка? Вы – племя кочующих пастухов: мы – могущественный народ. У вас нет городов и нет богатств: наши города словно людские муравейники, и наши барки, триремы и квадриремы, груженные всевозможными товарами, бороздят воды всего известного мира. Вы едва вышли из первобытного состояния: у нас есть литература, священство, многовековая история и государственные законы .

Нил.

Ребенок – мужчина – изваяние .

На берегу Нила прислужницы преклонили колена, тростниковая люлька – муж, искусный в битве – каменнорогий, каменнобородый, сердце каменное.

– Вы поклоняетесь темному безвестному идолу: в наших храмах, таинственных и великолепных, обитают Изида и Озирис. Гор и Амон Ра. Ваш удел – рабство, страх, унижения: наш – громы и моря. Израиль слаб и малочисленны сыны его: Египет – несметное воинство, и грозно его оружие. Бродягами и поденщиками зоветесь вы: от нашего имени содрогается мир .

Беззвучная голодная отрыжка ворвалась в его речь. Повышением голоса он отважно поборол ее:

– Но, леди и джентльмены, если бы юноша Моисей внял этой речи и принял бы этот взгляд на жизнь, если бы он склонил свою голову, склонил свою волю, склонил дух свой пред этим надменным поучением, то никогда бы не вывел он избранный народ из дома рабства и не последовал бы днем за столпом облачным. Никогда бы не говорил он с Предвечным средь молний на вершине Синая и не сошел бы с нее, сияя отсветами боговдохновения на лице, неся в руках скрижали закона, выбитые на языке изгоев .

Он смолк и оглядел их, наслаждаясь молчанием.

ЗЛОВЕЩИЙ ЗНАК – ДЛЯ НЕГО!

Дж.Дж.О'Моллой не без сожаленья заметил:

– И все же он умер, не ступив на землю обетованную.

– Внезапная – в – тот – миг – хотя – и – от – продолжительной – болезни – нередко – задолго – сжижаемая – кончина, – изрек Ленехан. – И позади у него лежало великое будущее.

Послышалось, как стадо босых ног ринулось через вестибюль и по лестнице вверх.

– Вот что такое искусство речи, – сказал профессор, не встретив ничьего возражения.

Унесено ветром. Людские скопища в Моллахмасте и в Таре королевской . На целые мили – ушные полости. Громовые речи трибуна звучат – и развеиваются ветром. Народ обретал убежище в его голосе. Умершие звуки. Акаша-хроника где все что происходило когда-нибудь где-нибудь где угодно. Обожайте его и восхваляйте – но с меня хватит.

У меня есть деньги.

– Джентльмены, – произнес Стивен. – Следующим пунктом повестки дня позвольте внести предложение о переносе заседания в другое место.

– Вы меня изумляете. Надеюсь, это не пустая любезность на французский манер? – спросил мистер О'Мэдден Берк. – Ибо, мыслю, сие есть время, когда винный кувшин, выражаясь метафорически, особливо приятствен в древней вашей гостинице.

– Быть по сему и настоящим решительно решено. Все кто за говори в глаза, – возгласил Ленехан. – Прочим молчок. Объявляю предложение принятым. В какое же именно питейное заведение?… Подаю свой голос за Муни!

Он возглавил шествие, поучая:

– Мы резко отвергнем возлияния крепких напитков, разве не так? Так да не так. Ни под каким видом.

Мистер О'Мэдден Берк, шедший за ним вплотную, произнес, делая соратнический выпад зонтом:

– Рази, Макдуф !

– Весь в папашу! – воскликнул редактор, хлопнув Стивена по плечу. – Двинулись. Где эти чертовы ключи?

Он порылся в кармане и вытащил смятые листки.

– Ящур. Помню. Все будет в порядке. Пойдет. Где же они? Все в порядке.

Он снова сунул листки в карман и ушел в кабинет.

БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ

Дж.Дж.О'Моллой, собравшись последовать за ним, тихо сказал Стивену:

– Надеюсь, вы доживете, пока это напечатают. Майлс, одну минутку.

Он прошел в кабинет, затворив дверь за собой.

– Пойдемте, Стивен, – позвал профессор. – Это было блестяще, не правда ли? Прямо-таки пророческие виденья. Fuit Ilium ! Разграбление бурной Трои. Царства мира сего. Былые властители Средиземноморья – ныне феллахи.

Первый мальчишка-газетчик, стуча пятками, промчался по лестнице и ринулся мимо них на улицу с воплем:

– Специальный выпуск, скачки!

Дублин. Мне еще многому, многому учиться.

Они повернули налево по Эбби-стрит.

– Меня тоже посетило видение, – сказал Стивен.

– В самом деле? – сказал профессор, подлаживаясь с ним в ногу. – Кроуфорд нас догонит.

Еще один мальчишка пронесся мимо них, вопя на бегу:

ДОБРЫЙ ДРЯХЛЫЙ ДУБЛИН

Дублинцы.

– Две дублинские весталки, – начал Стивен, – престарелые и набожные, прожили пятьдесят и пятьдесят три года на Фамболли-лейн.

– Это где такое? – спросил профессор.

– Неподалеку от Блэкпиттса.

Сырая ночь с голодными запахами пекарни. У стены. Пухлое лицо поблескивает под дешевою шалью. Неистовые сердца. Акаша-хроника. Поживей, милок!

Вперед. Попробуй, рискни. Да будет жизнь.

– Они желают посмотреть панораму Дублина с вершины колонны Нельсона. У них накоплено три шиллинга десять пенсов в красной жестяной копилке в виде почтового ящика. Они вытряхивают оттуда трехпенсовые монетки и шестипенсовики, а пенсы выуживают, помогая себе лезвием ножа. Два шиллинга три пенса серебром, один шиллинг семь пенсов медью. Они надевают шляпки и воскресные платья, берут с собой зонтики на случай дождя.

– Мудрые девы, – сказал профессор Макхью.

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРИКРАС

– Они покупают на шиллинг четыре пенса грудинки и четыре ломтя формового хлеба у мисс Кейт Коллинз, хозяйки Северных Столовых на Мальборо-стрит. Потом они покупают двадцать и четыре спелые сливы у девчонки, торгующей у самого подножия колонны Нельсона, чтобы утолять жажду после грудинки. И, заплатив две трехпенсовые монетки джентльмену у турникета, они медленно начинают взбираться по винтовой лестнице, кряхтя, подбадривая друг друга, пугаясь темных мест, борясь с одышкой, переспрашивая одна другую, а грудинка у вас, вознося хвалы Господу и Пречистой Деве, грозясь повернуть назад и выглядывая в смотровые щели. || У– уфф, слава Богу. Мы и понятия не имели, что это так высоко.

Зовут их Энн Карнс и Флоренс Маккейб. Энн Карнс страдает радикулитом и растирается от него лурдской водой, которую ей дала одна леди, а та получила бутылочку от одного монаха-пассиониста . У Флоренс Маккейб каждую субботу на ужин свиные ножки и бутылка двойного пива.

– Антитезис, – молвил профессор, кивая дважды. – Девы-весталки. Так и вижу их. Но что же наш друг там мешкает?

Он обернулся.

Стая стремглав летящих мальчишек неслась вниз по ступеням, разлетаясь во все стороны, вопя, размахивая белыми листами газет. За ними на лестнице появился Майлс Кроуфорд, в нимбе шляпы вокруг малиновой физиономии, продолжая беседовать с Дж.Дж.О'Моллоем.

– Нагоняйте, – крикнул ему профессор и помахал рукой.

Затем он снова зашагал рядом со Стивеном.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУМА

– Да-да, – сказал он, – я их вижу.

Мистер Блум, весь запыхавшийся, попавший в оголтелый водоворот мальчишек-газетчиков возле редакций «Айриш католик» и «Дублин пенни джорнэл», воззвал:

– Мистер Кроуфорд! Минуточку!

– «Телеграф»! Специальный выпуск, скачки!

– Ну, в чем дело? – спросил Майлс Кроуфорд, замедляя шаг.

Выкрик газетчика раздался перед самым носом мистера Блума:

– Ужасная трагедия в Рэтмайнсе! Ребенка защемило тисками!

ИНТЕРВЬЮ С РЕДАКТОРОМ

Я уже говорил советнику Наннетти, он хочет такую же, как была в «Килкенни пипл», если еще не слишком поздно. Я бы мог ее взять в Национальной Библиотеке. Понимаете, дом ключей. Его фамилия Ключчи, получается игра слов. Но он, можно считать, обещал, что закажет. Но он только хочет, чтобы это немножко раздуть Что мне ему передать, мистер Кроуфорд? || – Все об этой рекламе, – начал мистер Блум, проталкиваясь к ступеням, отдуваясь и вынимая вырезку из кармана. – Я только что говорил с мистером Ключчи. Он сказал, что закажет на два месяца. А там посмотрит. Но он еще хочет заметку в «Телеграфе», в субботнем розовом, чтобы привлечь внимание.

П.М.Ж.

– Передайте, что он может поцеловать меня в жопу! – отрезал Майлс Кроуфорд, сделав выразительный жест. – Вот так в натуре и передайте.

Слегка нервничает. Надо поосторожней. Все двинулись выпить. Рука об руку. Морская фуражка Ленехана поспешает на дармовщинку. Как всегда подольстился. Интересно кто всех подбил молодой Дедал что ли. Сегодня на нем вполне приличные башмаки. В последний раз как я его видел у него пятки высвечивали. И где-то вляпался в грязь. Беззаботный малый. Что же он делал в Айриштауне?

– Что же, – сказал мистер Блум, снова переводя взгляд на редактора. – Если я достану эскиз, стоит, по-моему, поместить маленькую заметку. Думаю, он даст это объявление. Я ему передам…

П.М.Б.И.Ж.

– Он может поцеловать мою благородную ирландскую жопу ! – громогласно объявил Майлс Кроуфорд. – Совершенно в любое время, так вот и передайте.

И покуда мистер Блум стоял, взвешивая положение и нерешительно улыбаясь, он двинулся дальше своей подергивающейся походкой.

В ПОИСКАХ ССУДЫ

– Nulla bona , Джек, – сказал он, поднося руку к подбородку. – Я и сам вот посюда. Тоже крупные передряги. Не далее как на прошлой неделе разыскивал, кто бы дал поручительство под мой вексель. Мне очень жаль, Джек. Будь хоть малейшая возможность. Если бы мог где-нибудь найти, я бы со всей душой.

Дж.Дж.О'Моллой кисло поморщился и молча зашагал дальше. Они нагнали остальных и пошли рядом с ними.

– И когда они съели свою грудинку и хлеб и вытерли все двадцать пальцев о бумагу от хлеба, тогда они подошли поближе к перилам.

– Тут кое-что для вас, – пояснил профессор Майлсу Кроуфорду. – Две дублинские старушки на вершине колонны Нельсона.

НУ И КОЛОННА! – ВОТ ЧТО СКАЗАЛА ПЕРВАЯ ИЗ ВЗОБРАВШИХСЯ

– Это свежо, – одобрил Майлс Кроуфорд. – Это материал. Выбрались на гулянье сапожников в Дагл. Две старые плутовки, а дальше что?

– Но они боятся, что колонна упадет, – продолжал Стивен. – Они глядят на крыши и спорят о том, где какая церковь: голубой купол в Рэтмайнсе, Адама и Евы, святого Лаврентия О'Тула. Но, когда смотрят, у них начинает кружиться голова, так что они задирают платья…

ЛЕГКАЯ НЕОБУЗДАННОСТЬ ЭТИХ ЖЕНЩИН

– Полегче, – сказал Майлс Кроуфорд. – Без поэтических вольностей. Мы тут в епархии архиепископа.

– И усаживаются на свои полосатые исподние юбки, взирая вверх на статую однорукого прелюбодея.

– Однорукий прелюбодей! – воскликнул профессор. – Мне это нравится. Я уловил мысль. Я вижу, что вы хотите сказать.

МОЖНО ПОДУМАТЬ, ДАМЫ ОДАРИВАЮТ ГРАЖДАН ДУБЛИНА СКОРОСТНЫМИ ПИЛЮЛЯМИ И БЫСТРОЛЕТНЫМИ МЕТЕОРИТАМИ

– Но у них от этого затекает шея, – говорил Стивен, – и они так устали, что уже не могут смотреть ни вверх ни вниз ни даже говорить. Они ставят между собой пакет со сливами и начинают их поедать одну за другой, утирая платочками сливовый сок, стекающий изо рта, и не спеша выплевывая косточки через перила.

В конце у него вдруг вырвался громкий молодой смех. Услышав его, Ленехан и мистер О'Мэдден Берк обернулись и, помахав им, повернули наискосок в сторону Муни.

– Это все? – спросил Майлс Кроуфорд. – Закончим, пока они не сделали чего похуже.

СОФИСТ ПОРАЖАЕТ НАДМЕННУЮ ЕЛЕНУ ПРЯМЫМ ПО СОПАТКЕ. СПАРТАНЦЫ СКРЕЖЕЩУТ КОРЕННЫМИ. ИТАКИЙЦЫ БОЖАТСЯ, ЧТО ИХ ПЕН ЧЕМПИОНКА

– Вы мне напоминаете Антисфена , – сказал профессор, – ученика софиста Горгия. О нем рассказывают, что никак не могли решить, кого он яростнее хулил, других или же себя самого. Он был сыном аристократа и рабыни. И он написал книгу, в которой отнял пальму первенства по красоте у аргивянки Елены и передал ее бедной Пенелопе.

Бедная Пенелопа. Пенелопа Рич Они приготовились перейти через О'Коннелл-стрит.

АЛЛО, ЦЕНТРАЛЬНАЯ!

В различных точках на всех восьми линиях стояли на рельсах с застывшими дугами трамваи, шедшие в или из Рэтмайнса, Рэтфарнэма, Блэкрока, Кингстауна и Долки, Сэндимаунт Грин, Рингсенда и Сэндимаунт Тауэр, Доннибрука, Пальмерстон парка и Верхнего Рэтмайнса, в неподвижном спокойствии короткого замыкания. Наемные экипажи, кабриолеты, ломовые телеги, почтовые фургоны, собственные кареты, повозки для газированных минеральных вод с громыхающими ящиками бутылок громыхали, катили, влекомые лошадьми, – стремительно.

КАК? – И АНАЛОГИЧНО – ГДЕ?

– А как вы это назовете? – осведомился Майлс Кроуфорд. – И где они взяли сливы?

ИЗ ВЕРГИЛИЯ, ГОВОРИТ ПЕДАГОГ. ВТОРОКУРСНИК ЖЕ ПРИСУЖДАЕТ СЛИВЫ СТАРИКУ МОИСЕЮ

– Назовите это… сейчас, минутку, – сказал профессор, в раздумье широко раздвинув длинные губы. – Постойте, постойте. Назовем так: deus nobis haec otia fecit .

– Нет, – отвечал Стивен. – Я это назову: Вид на Палестину с горы Фасги , или Притча о сливах .

– Я понимаю, – сказал профессор.

Он звучно рассмеялся.

– Понимаю, – повторил он с явным удовольствием. – Моисей и земля обетованная. Это ведь мы его навели на мысль, – добавил он, обращаясь к Дж.Дж.О'Моллою.

ГОРАЦИО – ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА В ЭТОТ ДИВНЫЙ ИЮНЬСКИЙ ДЕНЬ

Дж.Дж.О'Моллой искоса бросил усталый взгляд на статую, продолжая хранить молчание.

Он задержался на пятачке у памятника сэру Джону Грэю и глянул наверх на Нельсона сквозь сеть морщинок своей кривой усмешки.

УРЕЗАННЫЕ КОНЕЧНОСТИ ОКАЗЫВАЮТСЯ БОЛЬШИМ ИСКУШЕНИЕМ ДЛЯ ИГРИВЫХ СТАРУШЕК. ЭНН ВЕРТИТСЯ, ФЛО КРУТИТСЯ – НО СТАНЕМ ЛИ ОСУЖДАТЬ ИХ?

– Однорукий прелюбодей, – повторил он, усмехаясь угрюмо. – Надо сказать, это меня привлекает.

– Старушек тоже привлекало, – сказал Майлс Кроуфорд, – если Всевышний дал бы нам знать всю истину.

– Монкс!

– Специальный выпуск, скачки!

– Понимаю, – сказал профессор.