Ep.4 Calypso · Калипсо

English

MR LEOPOLD BLOOM ate with relish the inner organs of beasts and fowls. He liked thick giblet soup, nutty gizzards, a stuffed roast heart, liver slices fried with crustcrumbs, fried hencod’s roes. Most of all he liked grilled mutton kidneys which gave to his palate a fine tang of faintly scented urine.

Kidneys were in his mind as he moved about the kitchen softly, righting her breakfast things on the humpy tray. Gelid light and air were in the kitchen but out of doors gentle summer morning everywhere. Made him feel a bit peckish.

The coals were reddening. Another slice of bread and butter: three, four: right. She didn’t like her plate full. Right. He turned from the tray, lifted the kettle off the hob and set it sideways on the fire. It sat there, dull and squat, its spout stuck out. Cup of tea soon. Good. Mouth dry. The cat walked stiffly round a leg of the table with tail on high. —Mkgnao!

—O, there you are, Mr Bloom said, turning from the fire. The cat mewed in answer and stalked again stiffly round a leg of the table, mewing. The cat mewed in answer and stalked again stiffly round a leg of the table, mewing. Just how she stalks over my writingtable. Prr. Scratch my head. Prr. Mr Bloom watched curiously, kindly, the lithe black form, dean to see: the gloss of her sleek hide, the white button under the butt of her tail, the green flashing eyes. Scratch my head. Prr.

He bent down to her, his hands on his knees.

—Milk for the pussens, he said. —Mrkgnao! the cat cried. They call them stupid. They understand what we say better than we understand them. She understands all she wants to. Vindictive too. Wonder what I look like to her. Height of a tower? No, she can jump me.

—Afraid of the chickens she is, he said mockingly. Afraid of the chookchooks. I never saw such a stupid pussens as the pussens.

Cruel. Her nature. Curious mice never squeal. Seem to like it. —Mrkrgnao! the cat said loudly. She blinked up out of her avid shameclosing eyes, mewing plaintively and long, showing him her milk-white teeth. He watched the dark eyeslits narrowing with greed till her eyes were green stones. Then he went to the dresser, took the jug Hanlon’s milkman had just filled for him, poured warmbubbled milk on a saucer and set it slowly on the floor.

—Gurrhr! she cried, running to lap. He watched the bristles shining wirily in the weak light as she tipped three times and licked lightly. Wonder is it true if you clip them they can’t mouse after. Why? They shine in the dark, perhaps, the tips. Or kind of feelers in the dark, perhaps.

He listened to her licking lap. Ham and eggs, no. No good eggs with this drouth. Want pure fresh water. Thursday: not a good day either for a mutton kidney at Buckley’s. Fried with butter, a shake of pepper. Better a pork kidney at Dlugacz’s. While the kettle is boiling. She lapped slower, then licking the saucer clean. Why are their tongues so rough? To lap better, all porous holes. Nothing she can eat? He glanced round him. No.

On quietly creaky boots he went up the staircase to the hall, paused by the bedroom door. She might like something tasty. Thin bread and butter she likes in the morning. Still perhaps: once in a way.

He said softly in the bare hall: —I am going round the corner. Be back in a minute. And when he had heard his voice say it he added: —You don’t want anything for breakfast?

A sleepy soft grunt answered: —Mn. No. She did not want anything. He heard then a warm heavy sigh, softer, as she turned over and the loose brass quoits of the bedstead jingled. Must get those settled really. Pity. All the way from Gibraltar. Forgotten any little Spanish she knew. Wonder what her father gave for it. Old style. Ah yes, of course. Bought it at the governor’s auction. Got a short knock. Hard as nails at a bargain, old Tweedy. Yes, sir. At Plevna that was. I rose from the ranks, sir, and I’m proud of it. Still he had brains enough to make that corner in stamps. Now that was farseeing.

His hand took his hat from the peg over his initialled heavy overcoat, and his lost property office secondhand waterproof. Stamps: stickyback pictures. Daresay lots of officers are in the swim too. Course they do. The sweated legend in the crown of his hat told him mutely: Plasto’s high grade ha. He peeped quickly inside the leather headband. White slip of paper. Quite safe.

On the doorstep he felt in his hip pocket for the latchkey. Not there. In the trousers I left off. Must get it. Potato I have. Creaky wardrobe. No use disturbing her. She turned over sleepily that time. He pulled the halldoor to after him very quietly, more, till the footleaf dropped gently over the threshold, a limp lid. Looked shut. All right till I come back anyhow.

He crossed to the bright side, avoiding the loose cellarflap of number seventyfive. The sun was nearing the steeple of George’s church. Be a warm day I fancy. Specially in these black clothes feel it more. Black conducts, reflects (refracts is it?), the heat. But I couldn’t go in that light suit. Make a picnic of it. His eyelids sank quietly often as he walked in happy warmth. Boland’s breadvan delivering with trays our daily but she prefers yesterday’s loaves turnovers crisp crowns hot. Makes you feel young. Somewhere in the east: early morning: set off at dawn, travel round in front of the sun, steal a day’s march on him. Keep it up for ever never grow a day older technically. Walk along a strand, strange land, come to a city gate, sentry there, old ranker too, old Tweedy’s big moustaches leaning on a long kind of a spear. Wander through awned streets. Turbaned faces going by. Dark caves of carpet shops, big man, Turko the terrible, seated crosslegged smoking a coiled pipe. Cries of sellers in the streets. Drink water scented with fennel, sherbet. Wander along all day. Might meet a robber or two. Well, meet him. Getting on to sundown. The shadows of the mosques along the pillars: priest with a scroll rolled up. A shiver of the trees, signal, the evening wind. I pass on. Fading gold sky. A mother watches from her doorway. She calls her children home in their dark language. High wall: beyond strings twanged. Night sky moon, violet, colour of Molly’s new garters. Strings. Listen. A girl playing one of these instruments what do you call them: dulcimers. I pass.

Probably not a bit like it really. Kind of stuff you read: in the track of the sun. Sunburst on the titlepage. He smiled, pleasing himself. What Arthur Griffith said about the headpiece over the Freeman leader: a homerule sun rising up in the northwest from the laneway behind the bank of Ireland. He prolonged his pleased smile. Ikey touch that: homerule sun rising up in the northwest.

He approached Larry O’Rourke’s. From the cellar grating floated up the flabby gush of porter. Through the open doorway the bar squirted out whiffs of ginger, teadust, biscuitmush. Good house, however: just the end of the city traffic. For instance M‘Auley’s down there: n. g. as position. Of course if they ran a tramline along the North Circular from the cattle market to the quays value would go up like a shot.

Bald head over the blind. Cute old codger. No use canvassing him for an ad. Still he knows his own business best. There he is, sure enough, my bold Larry, leaning against the sugarbin in his shirtsleeves watching the aproned curate swab up with mop and bucket. Simon Dedalus takes him off to a tee with his eyes screwed up. Do you know what I’m going to tell you? What’s that, Mr O’Rourke? Do you know what? The Russians, they’d only be an eight o’clock breakfast for the Japanese.

Stop and say a word: about the funeral perhaps. Sad thing about poor Dignam, Mr O’Rourke. Turning into Dorset street he said freshly in greeting through the doorway: —Good day, Mr O’Rourke.

—Good day to you. —Lovely weather, sir. —’Tis all that. Where do they get the money? Coming up redheaded curates from the county Leitrim, rinsing empties and old man in the cellar. Then, lo and behold, they blossom out as Adam Findlaters or Dan Tallons. Then think of the competition. General thirst. Good puzzle would be cross Dublin without passing a pub. Save it they can’t. Off the drunks perhaps. Put down three and carry five. What is that? A bob here and there, dribs and drabs. On the wholesale orders perhaps. Doing a double shuffle with the town travellers. Square it with the boss and we’ll split the job, see?

How much would that tot to off the porter in the month? Say ten barrels of stuff. Say he got ten per cent off. O more. Fifteen. He passed Saint Joseph’s, National school. Brats’ clamour. Windows open. Fresh air helps memory. Or a lilt. Ahbeesee defeegee kelomen opeecue rustyouvee double you. Boys are they? Inishturk. Inishark. Inishboffin. At their joggerfry. Mine. Slieve Bloom. Mine. Slieve Bloom.

He halted before Dlugacz’s window, staring at the hanks of sausages, polonies, black and white. Fifty multiplied by. The figures whitened in his mind unsolved: displeased, he let them fade. The shiny links packed with forcemeat fed his gaze and he breathed in tranquilly the lukewarm breath of cooked spicy pig’s blood.

A kidney oozed bloodgouts on the willowpatterned dish: the last. He stood by the nextdoor girl at the counter. Would she buy it too, calling the items from a slip in her hand. Chapped: washing soda. And a pound and a half of Denny’s sausages. His eyes rested on her vigorous hips. Woods his name is. Wonder what he does. Wife is oldish. New blood. No followers allowed. Strong pair of arms. Whacking a carpet on the clothesline. She does whack it, by George. The way her crooked skirt swings at each whack. The way her crooked skirt swings at each whack.

The ferreteyed porkbutcher folded the sausages he had snipped off with blotchy fingers, sausagepink. Sound meat there like a stallfed heifer. He took up a page from the pile of cut sheets. The model farm at Kinnereth on the lakeshore of Tiberias. Can become ideal winter sanatorium. Can become ideal winter sanatorium. Moses Montefiore. I thought he was. Farmhouse, wall round it, blurred cattle cropping. Farmhouse, wall round it, blurred cattle cropping. He held the page from him: interesting: read it nearer, the blurred cropping cattle, the page rustling. A young white heifer. A young white heifer. Those mornings in the cattlemarket the beasts lowing in their pens, branded sheep, flop and fall of dung, the breeders in hobnailed boots trudging through the litter, slapping a palm on a ripemeated hindquarter, there’s a prime one, unpeeled switches in their holds.

He held the page aslant patiently, bending his senses and his will, his soft subject gaze at rest. The crooked skirt swinging whack by whack by whack. The porkbutcher snapped two sheets from the pile, wrapped up her prime sausages and made a red grimace. —Now, my miss, he said. She tendered a coin, smiling boldly, holding her thick wrist out. —Thank you, my miss.

For you, please?

Mr Bloom pointed quickly. To catch up and walk behind her if she went slowly, behind her moving hams. Pleasant to see first thing in the morning. Hurry up, damn it. Make hay while the sun shines. She stood outside the shop in sunlight and sauntered lazily to the right. He sighed down his nose: they never understand. Sodachapped hands. Crusted toenails too. Brown scapulars in tatters, defending her both ways. The sting of disregard glowed to weak pleasure within his breast. For another: a constable off duty cuddled her in Eccles Lane. They like them sizeable. Prime sausage. O please, Mr Policeman, I’m lost in the wood.

—Threepence, please. His hand accepted the moist tender gland and slid it into a sidepocket. Then it fetched up three coins from his trousers’ pocket and laid them on the rubber prickles. They lay, were read quickly and quickly slid, disc by disc, into the till.

—Thank you, sir. Another time. A speck of eager fire from foxeyes thanked him. He withdrew his gaze after an instant. No: better not: another time.

—Good morning, he said, moving away. —Good morning, sir. No sign. Gone. What matter? He walked back along Dorset street, reading gravely. Agendath Netaim: planter’s company. To purchase vast sandy tracts from Turkish government and plant with eucalyptus trees. Excellent for shade, fuel and construction. Orangegroves and immense melonfields north of Jaffa. You pay eight marks and they plant a dunam of land for you with olives, oranges, almonds or citrons. Olives cheaper: oranges need artificial irrigation. Every year you get a sending of the crop. Your name entered for life as owner in the book of the union. Can pay ten down and the balance in yearly instalments. Bleibtreu-strasse 34, Berlin, W. 15.

Nothing doing. Still an idea behind it. He looked at the cattle, blurred in silver heat. Silvered powdered olivetrees. Quiet long days: pruning ripening. Olives are packed in jars, eh? I have a few left from Andrews. Molly spitting them out. Knows the taste of them now. Oranges in tissue paper packed in crates. Citrons too. Wonder is poor Citron still alive in Saint Kevin’s parade. And Mastiansky with the old cither. Pleasant evenings we had then. Molly in Citron’s basketchair. Nice to hold, cool waxen fruit, hold in the hand, lift it to the nostrils and smell the perfume. Like that, heavy, sweet, wild perfume. Always the same, year after year. They fetched high prices too Moisel told me. Arbutus place: Pleasants street: pleasant old times. Must be without a flaw, he said. Coming all that way: Spain, Gibraltar, Mediterranean, the Levant. Crates lined up on the quayside at Jaffa, chap ticking them off in a book, navvies handling them in soiled dungarees. There’s whatdoyoucallhim out of. How do you? Doesn’t see. Chap you know just to salute bit of a bore. His back is like that Norwegian captain’s. Wonder if I’ll meet him today. Watering cart. To provoke the rain. On earth as it is in heaven.

A cloud began to cover the sun wholly slowly wholly. Grey. Far. No, not like that. A barren land, bare waste. Vulcanic lake, the dead sea: no fish, weedless, sunk deep in the earth. No wind would lift those waves, grey metal, poisonous foggy waters. Brimstone they called it raining down: the cities of the plain: Sodom, Gomorrah, Edom. All dead names. A dead sea in a dead land, grey and old. Old now. It bore the oldest, the first race. A bent hag crossed from Cassidy’s clutching a noggin bottle by the neck. The oldest people. Wandered far away over all the earth, captivity to captivity, multiplying, dying, being born everywhere. It lay there now. Now it could bear no more. Dead: an old woman’s: the grey sunken cunt of the world.

Desolation. Grey horror seared his flesh. Folding the page into his pocket he turned into Eccles Street, hurrying homeward. Cold oils slid along his veins, chilling his blood: age crusting him with a salt cloak. Well, I am here now. Morning mouth bad images. Got up wrong side of the bed. Must begin again those Sandow’s exercises. On the hands down. Blotchy brown brick houses. Number eighty still unlet. Why is that? Valuation is only twenty-eight. Towers, Battersby, North, MacArthur: parlour windows plastered with bills. Plasters on a sore eye. To smell the gentle smoke of tea, fume of the pan, sizzling butter. Be near her ample bedwarmed flesh. Yes, yes.

Quick warm sunlight came running from Berkeley Road, swiftly, in sum sandals, along the brightening footpath. Runs, she runs to meet me, a girl with gold hair on the wind.

Two letters and a card lay on the hallfloor. He stopped and gathered them. Airs Marion Bloom. His quick heart slowed at once. Bold hand. Mrs Marion. —Poldy! Entering the bedroom he halfclosed his eyes and walked through warm yellow twilight towards her tousled head. —Who are the letters for? He looked at them. —A letter for me from Milly, he said carefully, and a card to you. He laid her card and letter on the twill bedspread near the curve of her knees. —Do you want the blind up? Letting the blind up by gentle tugs halfway his backward eye saw her glance at the letter and tuck it under her pillow. —That do? he asked, turning. She was reading the card, propped on her elbow.

—She got the things, she said. He waited till she had laid the card aside and curled herself back slowly with a snug sigh. —Hurry up with that tea, she said. —The kettle is boning, he said.

But he delayed to clear the chair: her striped petticoat, tossed soiled linen: and lifted all in an armful on to the foot of the bed. As he went down the kitchen stairs she called: —Poldy! —What? —Scald the teapot.

On the boil sure enough: a plume of steam from the spout. He scalded and rinsed out the teapot and put in four full spoons of tea, tilting the kettle then to let water flow in. Having set it to draw, he took off the kettle and crushed the pan flat on the live coals and watched the lump of butter slide and melt. While he unwrapped the kidney the cat mewed hungrily against him. Give her too much meat she won’t mouse. Say they won’t eat pork. Kosher. He let the bloodsmeared paper fall to her and dropped the kidney amid the sizzling butter sauce. Pepper. He sprinkled it through his fingers, ringwise, from the chipped eggcup.

Then he slit open his letter, glancing down the page and over.

Here.

The tea was drawn. He filled his own moustachecup, sham crown Derby, smiling. Silly Milly’s birthday gift. Only five she was then. No wait: four. I gave her the amberoid necklace she broke. Putting pieces of folded brown paper in the letterbox for her. He smiled, pouring.

O, Milly Bloom, you are my darling. You are my looking glass from night to morning. I’d rather have you without a farthing Than Katey Keogh with her ass and garden.

Poor old professor Goodwin. Dreadful old case. Still he was a courteous old chap. Oldfashioned way he used to bow Molly off the platform. And the little mirror in his silk hat. The night Milly brought it into the parlour. O, look what I found in professor Goodwin’s hat! All we laughed. Sex breaking out even then. Pert little piece she was.

He prodded a fork into the kidney and slapped it over: then fitted the teapot on the tray. Its hump bumped as he took it up. Everything on it? Bread and butter, four, sugar, spoon, her cream. Yes. He carried it upstairs, his thumb hooked in the teapot handle.

Nudging the door open with his knee he carried the tray in and set it on the chair by the bedhead. —What a time you were, she said.

She set the brasses jingling as she raised herself briskly, an elbow on the pillow. He looked calmly down on her bulk and between her large soft bubs, sloping within her nightdress like a shegoat’s udder. The warmth of her couched body rose on the air, mingling with the fragrance of the tea she poured.

A strip of torn envelope peeped from under the dimpled pillow. In the act of going he stayed to straighten the bedspread.

—Who was the letter from? he asked. Bold hand. Marion. —O, Boylan, she said. He’s bringing the programme. —What are you singing?

—La ci darem with J. C. Doyle, she said, and Love’s Old Sweet Song. Her full lips, drinking, smiled. Rather stale smell that incense leaves next day. Like foul flowerwater.

—Would you like the window open a little? She doubled a slice of bread into her mouth, asking: —What time is the funeral?

—Eleven, I think, he answered. I didn’t see the paper. Following the pointing of her finger he took up a leg of her soiled drawers from the bed. No? Then, a twisted grey garter looped round a stocking: rumpled, shiny sole.

—No: that book. Other stocking. Her petticoat. —It must have fell down, she said. He felt here and there. Voglio e non vorrei. Wonder if she pronounces that right: voglio. Not in the bed. Must have slid down. He stooped and lifted the valance. The book, fallen, sprawled against the bulge of the orange-keyed chamberpot.

—Show here, she said. I put a mark in it. There’s a word I wanted to ask you. She swallowed a draught of tea from her cup held by nothandle and, having wiped her fingertips smartly on the blanket, began to search the text with the hairpin till she reached the word.

—Met him what? he asked. —Here, she said. What does that mean? He leaned downwards and read near her polished thumbnail.

—Metempsychosis? —Yes. Who’s he when he’s at home? —Metempsychosis, he said, frowning. It’s Greek: from the Greek. That means the transmigration of souls.

—O, rocks! she said. Tell us in plain words. He smiled, glancing askance at her mocking eye. The same young eyes. The first night after the charades. Dolphin’s Barn. He turned over the smudged pages. Ruby: the Pride of the Ring. Hello. Fierce Italian with carriagewhip. Must be Ruby pride of the on the floor naked. Sheet kindly lent. The monster Maffei desisted and flung his victim from him with an oath. Cruelty behind it all. Doped animals. Trapeze at Hengler’s. Had to look the other way. Mob gaping. Break your neck and we’ll break our sides. Families of them. Bone them young so they metempsychosis. That we live after death. Our souls. That a man’s soul after he dies. Dignam’s soul…

—Did you finish it? he asked. —Yes, she said. There’s nothing smutty in it. Is she in love with the first fellow all the time?

—Never read it. Do you want another? —Yes. Get another of Paul de Kock’s. Nice name he has. She poured more tea into her cup, watching its flow sideways.

Must get that Capel street library book renewed or they’ll write to Kearney, my guarantor. Reincarnation: that’s the word.

—Some people believe, he said, that we go on living in another body after death, that we lived before. They call it reincarnation. That we all lived before on the earth thousands of years ago or some other planet. They say we have forgotten it. Some say they remember their past lives.

The sluggish cream wound curdling spirals through her tea. Better remind her of the word: metempsychosis. An example would be better. An example.

The Bath of the Nymph over the bed. Given away with the Easter number of Photo Bits: Splendid masterpiece in art colours. Tea before you put milk in. Not unlike her with her hair down: slimmer. Three and six I gave for the frame. She said it would look nice over the bed. Naked nymphs: Greece: and for instance all the people that lived then.

He turned the pages back. —Metempsychosis, he said, is what the ancient Greeks called it. They used to believe you could be changed into an animal or a tree, for instance. What they called nymphs, for example.

Her spoon ceased to stir up the sugar. She gazed straight before her, inhaling through her arched nostrils. —There’s a smell of burn, she said. Did you leave anything on the fire?

—The kidney! he cried suddenly. He fitted the book roughly into his inner pocket and, stubbing his toes against the broken commode, hurried out towards the smell, stepping hastily down the stairs with a flurried stork’s legs. Pungent smoke shot up in an angry jet from a side of the pan. By prodding a prong of the fork under the kidney he detached it and turned it turtle on its back. Only a little burned. He tossed it off the pan on to a plate and let the scanty brown gravy trickle over it.

Cup of tea now. He sat down, cut and buttered a slice of the loaf. He shore away the burnt flesh and flung it to the cat. Then he put a forkful into his mouth, chewing with discernment the toothsome pliant meat. Done to a turn. A mouthful of tea. Then he cut away dies of bread, sopped one in the gravy and put it in his mouth. What was that about some young student and a picnic? He creased out the letter at his side, reading it slowly as he chewed, sopping another die of bread in the gravy and raising it to his mouth.

Dearest Papli, Thanks ever so much for the lovely birthday present. Thanks ever so much for the lovely birthday present. It suits me splendid. Everyone says I’m quite the belle in my new tam. I got mummy’s lovely box of creams and am writing. They are lovely. I am getting on swimming in the photo business now. Mr Coghlan took one of me and Airs will send when developed. We did great biz yesterday. Fair day and all the beef to the heels were in. We are going to lough Owel on Monday with a few friends to make a scrap picnic. Give my love to mummy and to yourself a big kiss and thanks. I hear them at the piano downstairs. There is to be a concert in the Greville Arms on Saturday. There is a young student comes here some evenings named Bannon his cousins or something are big swells he sings Boylan’s (I was on the pop of writing Blazes Boylan’s) song about those seaside girls. Tell him silly Milly sends my best respects.

Your fond daughter, MILLY. P.S. Excuse bad writing, am in a hurry. Byby. M. Fifteen yesterday. Curious, fifteenth of the month too. Her first birthday away from home. Separation. Remember the summer morning she was born, running to knock up Mrs Thornton in Denzille street. Remember the summer morning she was born, running to knock up Mrs Thornton in Denzille street. Jolly old woman. Lots of babies she must have helped into the world. She knew from the first poor little Rudy wouldn’t live. Well, God is good, sir. He would be eleven now if he had lived.

His vacant face stared pitying at the postscript. Excuse bad writing. Hurry. Piano downstairs. Coming out of her shell. Row with her in the XL Café about the bracelet. Wouldn’t eat her cakes or speak or look. Saucebox. He sopped other dies of bread in the gravy and ate piece after piece of kidney. Twelve and six a week. Not much. Still, she might do worse. Music hall stage. Young student. He drank a draught of cooler tea to wash down his meal. Then he read the letter again: twice.

O well: she knows how to mind herself. But if not? No, nothing has happened. Of course it might. Wait in any case till it does. A wild piece of goods. Her slim legs running up the staircase. Destiny. Ripening now. Vain: very.

He smiled with troubled affection at the kitchen window. Day I caught her in the street pinching her cheeks to make them red. Anæmic a little. Was given milk too long. On the Erin’s King that day round the Kish. Damned old tub pitching about. Not a bit funky. Her pale blue scarf loose in the wind with her hair.

All dimpled cheeks and curls, Your head it simply swirls. All dimpled cheeks and curls, Your head it simply swirls. Seaside girls. Torn envelope. Hands stuck in his trousers’ pockets, jarvey off for the day, singing. Friend of the family. Swurls, he says.

Pier with lamps, summer evening, band, Those girls, those girls, Those lovely seaside girls Those girls, those girls, Those lovely seaside girls Milly too. Mrs Marion.

Reading lying back now, counting the strands of her hair, smiling, braiding. A soft qualm regret, flowed down his backbone, increasing. Will happen, yes. Prevent. Useless: can’t move. Girl’s sweet light lips. Will happen too. He felt the flowing qualm spread over him. Useless to move now. Lips kissed, kissing kissed.

Full gluey woman’s lips. Better where she is down there: away. Occupy her. Wanted a dog to pass the time. Might take a trip down there. August bank holiday, only two and six return. Six weeks off however. Might work a press pass. Or through M‘Coy.

The cat, having cleaned all her fur, returned to the meatstained paper, nosed at it and stalked to the door. She looked back at him, mewing. Wants to go out. Wait before a door sometime it will open. Let her wait. Has the fidgets. Electric. Thunder in the air. Was washing at her ear with her back to the fire too.

He felt heavy, full: then a gentle loosening of his bowels. He stood up, undoing the waistband of his trousers. The cat mewed to him.

—Miaow! he said in answer. Wait till I’m ready. Heaviness: hot day coming. Too much trouble to fag up the stairs to the landing.

A paper. He liked to read at stool. Hope no ape comes knocking just as I’m. In the table drawer he found an old number of Titbits. He folded it under his armpit, went to the door and opened it. The cat went up in soft bounds. Ah, wanted to go upstairs, curl up in a ball on the bed.

Listening, he heard her voice: —Come, come, pussy. —Come, come, pussy. Come. He went out through the backdoor into the garden: stood to listen towards the next garden. No sound. Perhaps hanging clothes out to dry. The maid was in the garden. Fine morning.

He bent down to regard a lean file of spearmint growing by the wall. Make a summerhouse here. Scarlet runners. Want to manure the whole place over, scabby soil. A coat of liver of sulphur. All soil like that without dung. Household slops. Loam, what is this that is? The hens in the next garden: their droppings are very good top dressing. Best of all though are the cattle, especially when they are fed on those oilcakes. Mulch of dung. Best thing to clean ladies’ kid gloves. Dirty cleans. Ashes too. Reclaim the whole place. Grow peas in that corner there. Lettuce. Always have fresh greens then. Still gardens have their drawbacks. That bee or bluebottle here Whitmonday.

He walked on. Where is my hat, by the way? Must have put it back on the peg. Or hanging up on the floor. Funny, I don’t remember that. Hallstand too full. Four umbrellas, her raincloak. Picking up the letters. Drago’s shopbell ringing. Queer I was just thinking that moment. Brown brilliantined hair over his collar. Just had a wash and brushup. Wonder have I time for a bath this morning. Tara street. Chap in the paybox there got away James Stephens they say. O’Brien.

Deep voice that fellow Dlugacz has. Agenda what is it? Now, my miss. Enthusiast. He kicked open the crazy door of the jakes. Better be careful not to get these trousers dirty for the funeral. He went in, bowing bis head under the low lintel. Leaving the door ajar, amid the stench of mouldy lime-wash and stale cobwebs he undid his braces. Before sitting down he peered through a chink up at the next-door window. The king was in his countinghouse. Nobody.

Asquat on the cuckstool he folded out his paper turning its pages over on his bared knees. Something new and easy. No great hurry. Keep it a bit. Our prize titbit. Written by Mr Philip Beaufoy, Playgoers’ club, London. Payment at the rate of one guinea a column has been made to the writer. Three and a half. Three pounds three. Three pounds thirteen and six.

Quietly he read, restraining himself, the first column and, yielding but resisting, began the second. Midway, his last resistance yielding, he allowed his bowels to ease themselves quietly as he read, reading still patiently, that slight constipation of yesterday quite gone. Hope it’s not too big bring on piles again. No, just right. So. Ah! Costive one tabloid of cascara sagrada. Life might be so. It did not move or touch him but it was something quick and neat. Print anything now. Silly season. He read on, seated calm above his own rising smell. Neat certainly. Matcham often thinks of the masterstroke by which he won the laughing witch who now. Begins and ends morally. Hand in hand. Smart. He glanced back through what he had read and, while feeling his water flow quietly, he envied kindly Mr Beaufoy who had written it and received payment of three pounds thirteen and six.

Might manage a sketch. By Mr and Mrs L. Bloom. Invent a story for some proverb which? Time I used to try jotting down on my cuff what she said dressing. Dislike dressing together. Nicked myself shaving. Biting her nether lip, hooking the placket of her skirt. Timing her. 9.15. Did Roberts pay you yet? 9.20. What had Gretta Conroy on? 9.23. What possessed me to buy this comb? 9.24. I’m swelled after that cabbage. A speck of dust on the patent leather of her boot.

Morning after the bazaar dance when May’s band played Ponchielli’s dance of the hours. Explain that morning hours, noon, then evening coming on, then night hours. Washing her teeth. That was the first night. Her head dancing. Her fansticks clicking. Is that Boylan well off? He has money. Why? I noticed he had a good smell off his breath dancing. No use humming then. Allude to it. Strange kind of music that last night. The mirror was in shadow. She rubbed her handglass briskly on her woollen vest against her full wagging bub. Peering into it. Evening hours, girls in grey gauze. Night hours then black with daggers and eyemasks. Poetical idea pink, then golden, then grey, then black. Still true to life also. It wouldn’t pan out somehow.

He tore away half the prize story sharply and wiped himself with it. Then he girded up his trousers, braced and buttoned himself. He pulled back the jerky shaky door of the jakes and came forth from the gloom into the air.

In the bright light, lightened and cooled in limb, he eyed carefully his black trousers, the ends, the knees, the houghs of the knees. What time is the funeral? Better find out in the paper.

A creak and a dark whirr in the air high up. The bells of George’s church. They tolled the hour: loud dark iron. Heigho! Heigho! Heigho!

Quarter to. There again: the overtone following through the air, third. Poor Dignam!

Русский

Перевод: В. Хинкис, С. Хоружий

Эпизод 4 Мистер Леопольд Блум с удовольствием ел внутренние органы животных и птиц. Он любил жирный суп из гусиных потрохов, пупки с орехами, жареное фаршированное сердце, печенку, поджаренную ломтиками в сухарях, жареные наважьи молоки. Всего же больше любил он бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи.

Почки не выходили из головы у него, пока он, стараясь тихо ступать, собирал для нее завтрак на горбатом подносе. На кухне было прохладно, даже зябко, хотя за окном стояло летнее погожее утро. Это как-то еще разжигало аппетит.

Уголь в очаге разгорался. Хлеб с маслом: еще ломтик – три, четыре – и хватит. Она не любит, когда гора на тарелке. Хватит. Отойдя от подноса, он снял с полки чайник и поставил на огонь сбоку. Чайник сел тусклой глыбой, выставив торчком хобот. Скоро поспеет. Хорошо. Во рту сухо. Кошка ходила на прямых лапах вокруг ножки стола, хвост кверху. – Мррау!

– А, вот ты где, – сказал мистер Блум, оборачиваясь от очага. Кошка мяукнула в ответ и продолжала путь вокруг ножки, ступая на прямых лапах, мяукая. Кошка мяукнула в ответ и продолжала путь вокруг ножки, ступая на прямых лапах, мяукая. Вот так же она разгуливает по моему письменному столу. Мурр. Почеши за ушком. Мурр. Мистер Блум с добродушным интересом поглядел на черное гибкое существо. Почеши за ушком. Мурр.

Ладный вид: шерстка гладкая и блестит, белая пуговка под хвостом, глаза зеленые, светятся. Он нагнулся к ней, упершись ладонями в колени.

– Молочка киске! – Мррау! – громко мяукнула она. Говорят, они глупые. Они понимают, что мы говорим, лучше, чем мы их понимаем. Вот эта все что хочет поймет. И злопамятная. Интересно, каким я ей кажусь. Вышиной с башню? Нет, она ведь может на меня вспрыгнуть.

– А цыплят боится, – поддразнил он ее. Боится цыпцыпочек. В жизни не видал такой глупой киски.

Жестокая. Это у них в природе. Странно, что мыши при этом не пищат. Как будто им нравится. – Мгррау! – мяукнула она громче. Глаза ее, жадные, полуприкрытые от стыда, моргнули, и, жалобно, протяжно мяукнув, она выставила свои молочно-белые зубки. Он видел, как сужаются от жадности черные щелки ее зрачков, превращая глаза в зеленые камешки. Подойдя к шкафу, он взял кувшин, свеженаполненный разносчиком от Ханлона, налил на блюдце теплопузырчатого молока и осторожно поставил блюдце на пол.

– Мяв! – взвизгнула она, кидаясь к еде. Он смотрел, как металлически поблескивают ее усы в тусклом свете и как, трижды примерившись, она легко принялась лакать. Правда или нет, что, если усы подрезать, не сможет охотиться. Почему бы? Светятся в темноте, наверное, кончики. Или вроде усиков в темноте.

Он слушал, как она лакает. Яичницу с ветчиной не стоит. В такую сушь яйца нехорошо. Хочется свежей, чистой воды. Баранью почку у Бакли сегодня тоже не стоит: четверг. Обжарить в масле – и с перчиком. Лучше свиную почку у Длугача. Пока чайник не закипел. Она лакала все медленней, потом вылизала блюдце. Почему у них языки такие шершавые? Лакать удобней, сплошь пористые, в дырочках. Ничего она тут не слопает? Он поглядел кругом. Ничего.

Тихо поскрипывая подошвами, он поднялся по лестнице в переднюю и стал у дверей спальни. Может, она захочет чего-нибудь повкусней. Обычно предпочитает небольшие бутербродики утром. Но все-таки – вдруг.

Он проговорил негромко, стоя в пустой передней: – Я схожу за угол. Через минуту вернусь. Услышал звуки своего голоса, добавил: – Тебе чего-нибудь не захватить к завтраку?

Мягкий и сонный голос пробормотал в ответ: Нет. Нет. Ничего не хочет. Затем послышался глубокий парной вздох, еще мягче, это она повернулась в постели, и разболтанные медные кольца звякнули. Надо, чтоб подтянули. Жаль. Из Гибралтара, неблизкий путь. Совсем забыла испанский, и ту малость, что знала. Интересно, сколько папаша за нее заплатил. Фасон старинный. Ах да, конечно. С губернаторского аукциона. По знакомству. По части денег старина Твиди кремень. Да, сэр. Было дело под Плевной. Я вышел из рядовых, сэр, и горжусь этим. Но все-таки хватило ума провернуть дельце с марками. Проявил дальновидность.

Рука его сняла шляпу с крючка над толстым пальто с его монограммой и над ношеным плащом с распродажи забытых вещей. Марка: картинка, а сзади клей. Наверняка из офицеров многие этим промышляют. Что говорить. Пропотевшее клеймо на дне шляпы молча сообщило ему: Плестоу, шляпы-лю. Он заглянул воровато за кожаный ободок. Белая полоска бумаги. Надежное место.

На крыльце он ощупал брючный карман: тут ли ключ. Нету. В тех, что оставил. Надо бы взять. Картофелина на месте. Гардероб скрипит. Не стоит ее тревожить. Была совсем сонная. Он притянул дверь к себе, осторожно, еще чуть-чуть, пока защитная полоска внизу не прикрыла порожек усталым веком. На вид закрыто. Обойдется до моего прихода. Обойдется до моего прихода.

Он перешел на солнечную сторону, минуя открытый люк погреба в семьдесят пятом доме. Солнце приближалось к шпилю церкви святого Георгия. Похоже, день будет жаркий. Когда в этом черном, особенно чувствуешь. Черное проводит, отражает (а может, преломляет?) тепло. Но в светлом костюме никак нельзя. Не пикник. От ощущения блаженного тепла глаза его часто жмурились. фургон из пекарни Боланда лотки наш насущный но ей вчерашний больше по вкусу пироги горячая хрустящая корочка. Чувствуешь себя помолодевшим. Где-нибудь на востоке, вот таким утром, пуститься в путь на заре. Будешь двигаться впереди солнца – выиграешь у него день. А если все время так, то в принципе никогда не постареешь ни на один день. Идешь вдоль берега, в незнакомой стране, подходишь к городским воротам, там стража, тоже какой-нибудь служака с усищами старины Твиди опирается на этакую длинную пику. Бродишь по улицам под навесами. Головы прохожих в тюрбанах. Темные пещеры лавок, где торгуют коврами, внутри здоровенный турок, Свирепый турка, сидит, поджавши ноги, покуривая витой кальян. Крики разносчиков. Для питья вода с укропом, шербет. Слоняешься целый день. Можешь повстречать парочку грабителей. Ну и что, повстречаешь. Солнце к закату. Тени мечетей между колонн; мулла со свитком в руках. Дрожь по деревьям, сигнал, вечерняя свежесть. Прохожу дальше. Гаснущее золотое небо. Мать на пороге хижины. Зовет детишек домой на своем темном наречии. Из– за высокой стены звуки струн. Луна в ночном небе, лиловая, как новые подвязки у Молли. Звуки струн. Слушаешь. Девушка играет на этом инструменте, как же он называется, цимбалы. Идешь дальше.

А может быть, там все и не так. Начитался этой ерунды: по следам солнца. С сияющим солнцем на титуле. Он усмехнулся самодовольно. Как сказал Артур Гриффит про ту заставку над передовицей во «Фримене»: солнце гомруля восходит на северо-западе из переулка за Ирландским банком. Он длил усмешку. В духе еврейского остроумия: солнце гомруля восходит на северо-западе.

Он приблизился к пивной Ларри О’Рурка. Из-под решетки погреба плыли влажные испарения портера. Через раскрытые двери бара несло имбирем, бросовым чаем и бисквитной трухой. Но заведение стоящее: как раз у трамвайного кольца. Скажем, Маколи там подальше: гиблое место. А если бы провели линию вдоль Северной окружной, от скотного рынка к набережным, цена тут же бы подскочила.

Лысая голова над занавеской. Прижимист старый пройдоха. Насчет рекламы с ним бесполезно. Что ж, в своем деле ему видней. Вон он, наш бравый Ларри, без пиджака, прислонясь к мешкам с сахаром, созерцает, как прислужник в фартуке орудует с ведром и шваброй. Саймон Дедал его отлично копирует, как он щурит свои глазенки. Знаете, я вам что скажу? Что же, мистер О'Рурк? Знаете, для японцев русские – только закуска к завтраку. Знаете, для японцев русские – только закуска к завтраку.

Стоп, надо перекинуться парой слов: может, про похороны. Бедняга Дигнам, вы уже слышали, мистер О'Рурк? Бедняга Дигнам, вы уже слышали, мистер О'Рурк? Сворачивая на Дорсет-стрит, он бодро окликнул в дверь:

– Добрый день, добрый день. – Хорошая погодка, сэр. – Ничего не скажешь. Откуда у них деньги берутся? Наезжают рыжаки-прислужники из графства Лейтрим, моют стаканы да сливают опивки в погребе. И вдруг, любуйтесь, он уже процветает, как Адам Финдлейтерс или Дэн Таллонс. А еще учесть конкуренцию. Повальная жажда. Неплохая головоломка: пересечь Дублин и не натолкнуться на кабак. Тут просто так не скопишь. Может, с пьяных имеют. Принес три, записал пять. Ну и что это? Там бобик, тут бобик, одни крохи. А может, на оптовых заказах. Стакнется с агентом поставщиков. Ты босса своего обработай, а навар пополам, идет?

Сколько он может взять за месяц на портере? Скажем, сбыл десять бочек. Скажем, сбыл десять бочек. Скажем, он имеет десять процентов. Какие там десять. Пятнадцать. Он проходил мимо школы святого Иосифа. Галдят, сорванцы. Окна настежь. Свежий воздух помогает запоминать. И хором полезно. Эйбиси дифиджи килумен опикью эрэстэ видаблью. Это мальчишки там? Да. Иништерк. Инишарк. Инишбоффин. Зубрят свою смехографию. Мою. Горы Блум. Мои. Слив-Блум.

Он остановился перед витриной Длугача, глядя на связки колбас, копченых и кровяных, темных и светлых. Пятнадцать помножить на. Цифры, ускользая, вертелись в его мозгу: он недовольно прогнал их. Глянцевитые кольца, туго начиненные мясом, насыщали его взгляд, и он безмятежно вдыхал пряный и парной запах вареной свиной крови. Пятнадцать помножить на. Цифры, ускользая, вертелись в его мозгу: он недовольно прогнал их. Глянцевитые кольца, туго начиненные мясом, насыщали его взгляд, и он безмятежно вдыхал пряный и парной запах вареной свиной крови.

Почка сочила кровь на блюдо с рисунком из ивовых ветвей: последняя. Он стоял у прилавка следом за соседской прислугой. Возьмет ее или нет? Она вычитывала по пунктам, держа в руке списочек. Руки потрескались: от стирки. И полтора фунта сосисок Денни. Взгляд его приковали мощные бедра. Вудс его фамилия. Чем занимается неизвестно. Жена уже старовата. Свежая кровь. Ухажеров не разрешают. Руки крепкие. Выбивала ковер на веревке. Серьезно выбивала, я вам скажу. Юбка сбилась на сторону, взлетала с каждым ударом. Юбка сбилась на сторону, взлетала с каждым ударом.

Хореглазый свинопродавец свертывал низку сосисок толстыми, розовыми, как сосиски, пальцами. Эк тугомяса, что телка откормленная в стойле. Эк тугомяса, что телка откормленная в стойле. Он взял один листок из лежавшей стопки. Образцовая ферма в Киннерете, на берегу Тивериадского озера. Можно создать идеальный зимний санаторий. Можно создать идеальный зимний санаторий. Мозес Монтефиоре, я так и думал. Усадьба обнесена стеной, в смутной дымке пасущиеся стада. Усадьба обнесена стеной, в смутной дымке пасущиеся стада. Он отставил от себя листок: интересно; прочесть повнимательней, пасущиеся стада в дымке, листок похрустывал. Молоденькая белая телочка. Молоденькая белая телочка. Бывало, поутру на скотном рынке: ревут быки, клейменые овцы в загонах, шлепается навоз, скотоводы чавкают по грязи в кованых сапогах, держа неошкуренные прутья, похлопывают скотину по мясистым задам, гляди – первый сорт.

Он заставлял себя невозмутимо держать листок, обуздывая волю и чувства, устремив в точку кроткий застывший взор. Юбка сбилась, взлетала каждый раз – рраз – рраз. Свинопродавец выхватил два листа из стопки, завернул первосортные сосиски, осклабил медную рожу. – Пожалте, мисс. С дерзкой ухмылкой она протянула ему монету в своей мощной руке. – Благодарим, мисс. Сдача шиллинг три пенса. А вам, сэр?

А вам, сэр?

Мистер Блум, не мешкая, показал. Догнать и пойти за ней, если недалеко еще, следом за колыхающимися окороками. Недурно, как первая утренняя картинка. Догнать и пойти за ней, если недалеко еще, следом за колыхающимися окороками. Недурно, как первая утренняя картинка. Да поживей ты, тьфу. Куй железо, пока горячо. Она вышла из лавки, постояла на ярком солнце и двинулась ленивой походкой направо. Он вздохнул, выпустив воздух через нос: они никогда не понимают. Руки огрубели от стирки. И на ногах ногти с наростами. Изодранная темная власяница защищает все подступы. Укол от ее равнодушия разгорелся в груди у него до слабого наслаждения. Не тебе, другому: какой-то констебль на досуге тискал ее на Экклс-лейн. Они любят, когда есть за что подержаться. Первосортные сосиски. Ах-ах, я заблудилась, о мистер полисмен.

– Три пенса, сэр. Рука его приняла влажную мякоть и опустила в боковой карман. Затем выудила из брючного кармана три монетки и положила на резиновые пупырышки. Затем выудила из брючного кармана три монетки и положила на резиновые пупырышки. Они полежали миг, были мигом подсчитаны и мигом отправлены, одна за другой, в ящик кассы.

– Спасибо, сэр. Заходите. Заходите. Лисьи глазки, благодаря его, метнули испытующую искорку. Мистер Блум почти сразу же отвел взгляд. Нет – лучше не стоит – в другой раз. Мистер Блум почти сразу же отвел взгляд. Нет – лучше не стоит – в другой раз.

– Всего доброго, – произнес он, уходя. – Всего доброго, сэр. Ни следа. Скрылась. Ну и ладно. Он зашагал обратно по Дорсет-стрит, углубившись в чтение. Агендат Нетаим – товарищество плантаторов. Приобрести у турецкого правительства большие песчаные участки и засадить эвкалиптовыми деревьями. Дают отличную тень, топливо и строительный материал. Апельсиновые плантации и необъятные дынные бахчи к северу от Яффы. Апельсиновые плантации и необъятные дынные бахчи к северу от Яффы. Вы платите восемьдесят марок, и для вас засаживают дунам земли маслинами, апельсинами, миндалем или лимонами. Маслины дешевле: для апельсинов нужно искусственное орошение. Ежегодно вам высылаются образцы урожая. Ежегодно вам высылаются образцы урожая. Вас вносят в книги товарищества в качестве пожизненного владельца. Можете уплатить наличными десять, потом годичные взносы. Берлин W_15, Бляйбтройштрассе, 34. Можете уплатить наличными десять, потом годичные взносы. Берлин W_15, Бляйбтройштрассе, 34.

Не выйдет. Но что-то есть в этом. Но что-то есть в этом. Он видел стадо в знойной серебристой дымке. Пыльные, серебристые маслины. Долгие безмятежные дни: уход за деревьями, сбор плодов. Маслины, кажется, кладут в банки? Дома несколько осталось, от Эндрюса. Молли сперва плевалась. теперь входит во вкус. Апельсины в папиросной бумаге укладывают в ящики. Другие цитрусы так же. Цитроны. Интересно, там ли еще бедняга Цитрон, на Сент-Кевин-пэрейд. И Мастянский со своей цитрой. Славные у нас были вечера. Молли в плетеном кресле Цитрона. Приятно взять в руки, плод восковой, прохладный, подержишь, поднесешь к носу и вдохнешь аромат. Такой густой, сладкий, одуряющий аромат. Всегда такой же, из года в год. И по хорошей цене идут, Мойзел мне говорил. Арбьютес-плейс, Плизентс-стрит; добрые старые времена. Он говорил, нельзя ни малейшего изъяна. Проходят весь этот путь: Испания, Гибралтар, Средиземное море, Ближний Восток. Штабеля ящиков в Яффе на набережной, клерк их вычеркивает в гроссбухе, грузчики в замасленных робах таскают. Вон этот, какбишьего, выходит от. Как ваши де? Не смотрит. Одна скука, когда встречаешь шапочного знакомца. Спина как у того норвежского капитана. Интересно, еще раз встречу его сегодня? Поливалка. Накликать дождь. На небеси и на земли.

Облако начало закрывать солнце: медленно, больше и больше, целиком. Серое. Вдалеке. Нет, там не так. Бесплодный, голый, пустынный край. Вулканическое озеро, мертвое море: ни рыбы, ни водорослей, глубокая впадина в земле. Ветру не всколыхнуть эти воды, свинцово-серые, с ядовитыми испарениями. Это называется дождь серный; города долины – Содом, Гоморра, Едом. Мертвые имена. Мертвое море в мертвой стране, седой, древней. Древней сейчас. Она кормила древнейшее, изначальное племя. Сгорбленная старуха перешла улицу у лавки Кэссиди, цепко сжимая в когтях бутылку. Древнейший народ. Скитался в дальних краях, по всей земле, из плена в плен, плодясь, умирая, рождаясь повсюду. Земля же его лежит там. И больше не может уже родить. Мертва – старушиная – седая запавшая пизда планеты.

Запустение. Седой ужас опалил его плоть. Сложив листок, сунув его в карман, он повернул на Экклс-стрит, торопясь домой. Холодная маслянистость ползла по его жилам, леденя кровь; годы одевали его в соляной покров. Что же, такие мои дела. Ранняя рань, а на уме дрянь. Не с той ноги встал. Надо снова начать упражнения по Сэндоу. Стойку на руках. Кирпичные бурые дома в пежинах. Восьмидесятый так и пустует. Почему бы? Всего двадцать восемь фунтов по оценке. Тауэрс, Баттерсби, Норт, Макартур: все окна первого этажа в билетиках. Нашлепки на больном глазу. Вдохнуть теплый парок от чайника, дымок от масла на сковородке. Подойти поближе к ней, полнотелой, в теплой постели. Да, да.

Стремительные жаркие лучи солнца примчались от Беркли-роуд, проворные, в легких сандалиях, по просиявшему тротуару. Вон она, вон она стремится навстречу мне, девушка с золотыми волосами по ветру.

Открытка и два письма на полу в прихожей. Он, наклонившись, поднял. Миссис Мэрион Блум. Стремительный ритм сердца резко упал. Дерзкий почерк. Миссис Мэрион. – Польди! Войдя в спальню, он полуприкрыл глаза и, двигаясь сквозь теплый и желтый сумрак, приблизился к ее растрепанной голове. – Кому там письма? Он поглядел на них. Моллингар. Милли. – Письмо мне от Милли, – сказал он, следя за своим голосом, – а тебе открытка. И письмо тебе. Он положил ее письмо и открытку на саржевое покрывало у сгиба ее колен. – Тебе шторы поднять? Подтягивая осторожно шторы до половины, он видел через плечо, как она глянула на конверт и сунула его под подушку. – Хватит так? – спросил он, оборачиваясь. Она читала открытку, приподнявшись на локте.

– Посылка дошла уже, – сказала она. Он не уходил; она отложила открытку и медленно, с блаженным вздохом, опять свернулась клубком. – Давай-ка чай поскорей, – поторопила она. – Совсем горло пересохло. – Чайник уже кипит.

Однако он задержался убрать со стула: полосатая нижняя юбка, нечистое мятое белье; и, взяв все в охапку, положил в ноги постели. Когда он был уже на ступеньках, она окликнула: – Польди! – Что? – Ошпарь заварной чайник.

Вполне закипел: пар валит из носика. Он ошпарил и сполоснул заварной чайник, насыпал четыре полных ложечки чаю и, наклонив большой чайник, залил чай водой. Поставив чай настояться, он отодвинул большой чайник в сторону и, вдавив сковороду прямо в жар угля, смотрел, как масло плавится и скользит по ней. Когда он развернул почку, кошка жадно мяукнула рядом с ним. Если ей давать много мяса, не будет мышей ловить. Говорят, они не едят свинину. Кошер. Он бросил ей окровавленную обертку и положил почку в шипящее масло. Перцу. Он взял щепотку из выщербленной рюмки для яйца, посыпал круговыми движениями.

Потом он распечатал письмо, скользнул глазами по всей странице.

Вот.

Чай настоялся. Улыбаясь, он налил себе в свою чашку, имитация фарфора Кроун-Дерби, с приспособлением для усов. Подарок Милли-глупышки ко дню рождения. Тогда ей было всего пять лет. Нет, погоди: четыре. Принес ей бусики под янтарь, она тут же порвала. Опускал для нее в почтовый ящик сложенные листочки. Он улыбался, наливая чай.

О Милли Блум, ты мне мила, моя родная, В тебя, как в зеркало, гляжусь, тебя желая. Хоть ты бедна, хочу я быть с тобою рядом,

Бедный старый профессор Гудвин. Конечно, слегка ку-ку. Но до того учтивый старичок. Провожал Молли с эстрады на старомодный манер. А это зеркальце в цилиндре. В тот вечер Милли его притащила в гостиную. Ой, поглядите, чего было в шляпе у профессора Гудвина! Мы все смеялись. Женская натура уже тогда проявлялась. Такая была вострушка.

Он поддел почку вилкой, перевернул, потом поставил заварной чайник на поднос. Горб стал пружинить, когда он поднял поднос. Все взял? Бутерброды – четыре, сахар, ложечка, сливки. Так. Он направился с подносом наверх, продев большой палец в ручку чайника.

Толкнув дверь коленом, он вошел и поставил поднос на стул у изголовья постели. – До чего же ты долго, – сказала она.

Медь задребезжала, когда она проворно приподнялась, упершись локтем в подушку. Он спокойно смотрел на ее полные формы и на ложбинку между мягких больших грудей, круглившихся в ночной рубашке, как козье вымя. Тепло, шедшее от ее тела, мешалось в воздухе с душистым запахом наливаемого чая.

Краешек распечатанного конверта торчал из-под примятой подушки. Уже уходя, он остановился поправить покрывало.

– А от кого письмо? – спросил он. Дерзкий почерк. Мэрион. – Да от Бойлана, – сказала она. Должен программу принести. – Что ты собираешься петь?

– La ci darem с Дойлом, – ответила она, – и «Старую сладкую песню любви». Она пила чай, полные губы улыбались. Довольно затхлый дух от этих курений на другой день. Как тухлая вода от цветов.

– Может быть, приоткрыть окошко? Отправляя в рот сложенный пополам тонкий ломтик, она спросила: – А во сколько похороны?

– В одиннадцать, кажется, – ответил он. – Я еще не смотрел газету. Я еще не смотрел газету. Следуя знаку ее пальца, он поднял за штанину ее грязные панталоны. Не то? Тогда серую перекрученную подвязку с чулком: подошва мятая, залоснилась.

– Да нет же, книжку. Другой чулок. Нижняя юбка. – Должно быть, упала, – сказала она. Он поглядел по сторонам. Voglio e non vorrei. Интересно, правильно ли она произносит voglio. На кровати нигде. Завалилась куда-то. Он нагнулся и приподнял подзор. Упавшая книга распласталась на пузе ночного горшка в оранжевую полоску.

– Дай-ка мне, – сказала она. – Я тут отметила. Я тут отметила. Хотела одно слово спросить. Сделав глоток из чашки, которую держала за неручку, и обтерев бесцеремонно пальцы об одеяло, она принялась водить по странице шпилькой, покуда не нашла слово.

– Метим что? – переспросил он. – Вот это, – сказала она. Что это значит? Наклонившись, он прочел подле холеного ногтя на ее большом пальце.

– Метемпсихоз? – Вот-вот. С чем это вообще едят? – Метемпсихоз, – начал он, морща лоб, – это греческое. Из греческого языка. Это означает переселение душ.

– Ну и дичь! – оценила она. А теперь скажи по-простому. Он улыбнулся, искоса глянув в ее смеющиеся глаза. Все те же молодые глаза. Первый вечер после игры в шарады. Долфинс-барн. Он полистал замусоленные страницы. «Руби – краса арены». Ага, картинка. Свирепый итальянец с хлыстом. А это видно Руби краса чего там положено голая на полу. Милостиво дали прикрыться. «Злодей Маффей остановился и с проклятиями отшвырнул прочь свою жертву». Всюду жестокость. Одурманенные звери. Трапеция в цирке Хенглера. Не мог смотреть, отвернулся. А толпа глазеет. Ты там надрывай силы а мы животики себе надорвем. Их целые семьи. Вдалбливают им смолоду, они и метемпсихозят. Будто бы мы живем после смерти. Души наши. Будто душа человека, когда он умрет. Дигнама вот душа…

– Ты ее уже кончила? – спросил он. – Да, – сказала она. Совсем никакой клубнички. Она что, все время любила того, первого?

– Я даже не заглядывал. Хочешь другую? – Ага. Принеси еще Поль де Кока. Такое симпатичное имя. Она подлила себе чаю, глядя сбоку на струйку.

Надо продлить ту книжку из библиотеки на Кейпл-стрит, а то напишут Карни, моему поручителю. Перевоплощение: вот то самое слово.

– Некоторые верят, – начал он, – что после смерти мы будем снова жить в другом теле и что уже жили раньше. Это называется перевоплощение. Что все мы уже жили раньше, тысячи лет назад, на земле или на какой-нибудь другой планете. Они считают, мы забыли про это. А некоторые говорят, будто помнят свои прошлые жизни.

Густые сливки вились витками у нее в чашке. Как бы ей лучше запомнить это слово: метемпсихоз. Хорошо бы пример. Пример.

Над кроватью «Купанье нимфы». Приложение к пасхальному номеру «Фотокартинок»: роскошный шедевр, великолепные краски. Как чай до того как налили молока. Похожа на нее с распущенными волосами, только потоньше. За рамку отдано три и шесть. Она сказала: над кроватью будет красиво. Обнаженные нимфы – Греция – а вот и пример – все люди, что тогда жили.

Он перелистал страницы обратно. – Метемпсихоз, – сказал он, – так это называли древние греки. Они верили, что человек может превратиться в животное или, скажем, в дерево. Что они называли нимфами, например.

Она перестала вдруг помешивать ложечкой. Смотрела прямо перед собой и втягивала воздух округлившимися ноздрями. – Горелым пахнет, – сказала она. У тебя там ничего на огне?

– Почка! – возопил он. Он сунул не глядя книжку во внутренний карман и, стукнувшись носком ноги о хромой комод, ринулся на запах, сбегая по лестнице прыжками всполошенного аиста. Пахучий дым поднимался сердитой струйкой с одного края сковороды. Поддев почку вилкой, он отодрал ее и перевернул, как на спину черепаху. Совсем чуть-чуть подгорела. Он перебросил ее на тарелку и полил оставшимся бурым соком.

Теперь чайку. Он уселся, отрезал ломоть хлеба, намазал маслом. Срезал пригорелую мякоть и бросил кошке. Наконец, отправил кусочек на вилке в рот и принялся жевать, разборчиво смакуя упругое аппетитное мясо. В самый раз. Глоток чаю. Потом он нарезал хлеб на кубики, обмакнул один в соус и сунул в рот. Так что там у нее про студента и про пикник? Он разложил около себя листок с письмом и медленно стал читать, жуя, макая кубики в соус и отправляя их в рот.

Дражайший папулька, Преогромнейшее спасибо за твой чудный подарочек ко дню рождения. Он мне дивно идет. Все говорят, что в новой беретке я просто неотразима. Получила от мамочки чудную коробку со сливочными тянучками, пишу ей отдельно. Конфетки – дивные. А я тут зарылась с головой в фотографию. Мистер Коклан снял меня вместе со своей мадам, когда проявим, пришлю. Вчера тут была сплошная запарка. Погожий денек, и все толстомясые припожаловали. В понедельник хотим устроить пикничок небольшой компанией на озере Оул. Спасибо тебе еще раз и тысяча поцелуев, а мамочке скажи, я ее ужасно люблю. Внизу играют на пианино. В субботу будет концерт в отеле «Гревильский герб». Сюда по вечерам иногда заходит один студент, его фамилия Баннон, и у него какие-то родственники ужасные богачи, и он исполняет эту песенку Бойлана (чуть-чуть не написала Буяна Бойлана) о приморских красотках. Передай ему от меня, что Милли-глупышка ему шлет привет.

Пора кончать письмо, с любовьютвоя любящая дочь, Милли. P.S. Извини за каракули, очень спешу. Пока. М. Пятнадцать вчера. Как сошлось, и число пятнадцатое. Первый день рождения в чужих местах. Разлука. Помню летнее утро, когда она родилась. Помчался за миссис Торнтон на Дензилл-стрит. Бодрая старушка. Куче младенцев помогла явиться на свет. Она с первой минуты знала: бедняжке Руди не жить. Авось Бог милостив, сэр. А сама уже знала. Остался бы жить, сейчас было бы одиннадцать.

Отсутствующим печальным взглядом он смотрел на постскриптум. Извини за каракули. Спешу. Внизу пианино. Выпорхнула из гнезда. Сцена с ней из-за браслета в кафе «XL». Не стала есть пирожные, не глядела, не разговаривала. Дерзкая девчонка. Он обмакнул в соус еще кубик хлеба, машинально продолжая доедать почку. Двенадцать и шесть в неделю. Не густо. Но могло и похуже быть. Мюзик-холл, скажем. Студент. Он глотнул остывшего чаю, запить еду. Потом опять перечел письмо: дважды.

Ну ладно, она умеет вести себя осмотрительно. А вдруг нет? Оставь, ничего еще не случилось. Все возможно, конечно. Во всяком случае, обождем. Бесенок. Вечно бегом по лестнице, ножки тонкие, стройные. Судьба. Наступает зрелость. Кокетка – страшная.

Он улыбнулся в кухонное окно с теплотой, с тревогой. Однажды вижу ее на улице: щиплет себя за щеки, чтоб разрумянились. Слегка малокровная. Поздно отняли от груди. В тот день на «Короле Эрина» вокруг маяка Киш. Старую посудину качало вовсю. А ей хоть бы что. Шарф по ветру, светло-голубой, распущенные волосы по ветру.

Щечки в ямочках, кудряшки Вскружат голову бедняжке. Приморские красотки. Распечатанный конверт. Руки в брюки и распевает, ни дать ни взять извозчик навеселе. Друг дома. Вскрюжат, он так поет.

Освещенный пирс, летний вечер, звуки оркестра. До чего ж милы и кротки Те приморские красотки. И Милли тоже. Первые юные поцелуи. Как давно минуло. Миссис Мэрион.

Сейчас снова легла, читает, перебирая прядки волос, заплетая их, улыбаясь. Сожаление и потерянность, нарастая, смутной волной расползались вниз по спине. Да, случится. Помешать. Бесполезно: что сделаешь! Девичьи губы, нежные, легкие. Случится то же. Он чувствовал, как волна потерянности охватывает его. Бесполезно тут что-то делать. Губы целуют, целующие, целуемые.

Женские губы, полные, клейкие. Лучше пусть там, где она сейчас: подальше. И занята. Хотела собаку от нечего делать. Можно бы туда съездить. На табельные дни в августе, всего два и шесть в оба конца. Но это через полтора месяца. Можно бы устроить бесплатный проезд, как журналисту. Или через Маккоя.

Кошка, вылизав свою шерстку, вернулась к обертке в кровяных пятнах, потыкала ее носом и пошла к двери. Оглянулась на него, мяукнула. Хочет выйти. Жди перед дверью – когда-нибудь отворится. Пусть подождет. Как-то занервничала. Электричество. Гроза в воздухе. И умывала ушко спиной к огню.

Он ощутил сытую тяжесть – потом легкие позывы в желудке. Поднялся из-за стола, распуская брючный ремень. Кошка настойчиво мяукнула.

– Мяу, – передразнил он. Обождешь, пока я сам соберусь. Тяжесть: день будет жаркий. Лень подыматься на площадку по лестнице.

Газетку. В сортире он любил читать. Надеюсь, никакая макака туда не забредет, пока я. В ящике стола ему попался старый номер «Осколков». Свернув, он сунул его под мышку, подошел к двери и отворил. Кошка кинулась мягкими прыжками наверх. А, вон ты куда – свернуться на постели клубком.

Прислушавшись, он услыхал ее голос: – Поди сюда, кисонька. Ну поди. Он вышел с черного хода во двор; постоял, прислушиваясь к звукам соседнего двора. Все тихо. Может быть, вешают белье. Королевна в парке вешает белье. Славное утро.

Он наклонился взглянуть на чахлые кустики мяты, посаженной вдоль стены. Поставить беседку здесь. Бобы, дикий виноград. И надо везде удобрить, земля плохая. Бурая корка серы. Почва всегда такая без навоза. Кухонные помои. Перегной – что бы это за штука? У соседей куры: вот их помет – отличное удобрение. Но самое лучшее от скота, особенно если кормили жмыхами. Сухой навоз. Лучшее средство для чистки лайковых перчаток. Грязь очищает. И зола. Надо тут все переделать. В том углу горох. Салат. Всегда будет свежая зелень. Но с этими садиками свои неудобства. Тот шмель или овод в Духов день.

Он двинулся по дорожке. А где моя шляпа, кстати? Должно быть, повесил обратно на крючок. Или оставил наверху. Вот номер, совсем не помню. На вешалке в прихожей слишком полно. Четыре зонтика, ее плащ. Подбирал письма. У Дрейго колокольчик звонил. Как странно, именно в этот момент я думал. Его волосы, каштановые, напомаженные, над воротничком. Свежевымыт и свежепричесан. Не знаю, успею ли зайти в баню. Тара-стрит. Тип, что у них за кассой, устроил побег Джеймсу Стивенсу. Такие слухи. О'Брайен.

Каким он басом говорит, этот Длугач. Агенда – как там? Пожалте, мисс. Энтузиаст. Он отворил, толкнув носком, ветхую дверь сортира. Смотри, чтобы не запачкать брюки, потом на похороны. Вошел, пригнув голову, стараясь не задеть о низкий косяк. Оставив дверь приоткрытой, посреди пыльной паутины и вони заплесневелой хлорки, не спеша, отстегнул подтяжки. Перед тем как усесться, бросил через щель взгляд на соседское окно. А король на троне пишет манифест. Никого нет.

Раскорячившись на позорном стуле, он развернул журнал на оголенных коленях и стал читать. Что-нибудь новенькое и полегче. Не торопись особо. Попридержи. Наш премированный осколок: «Мастерский удар Мэтчена». Автор – мистер Филип Бьюфой, член лондонского Клуба театралов. Гонорар по гинее за столбец. Три с половиной. Три фунта три. Три фунта тринадцать и шесть.

Он мирно прочел, сдерживая себя, первый столбец, затем, уступая, но еще придерживая, начал второй. На середине, окончательно уступив, он дал кишечнику опорожниться свободно, продолжая мирно, неторопливо читать, вчерашний легкий запор прошел без следа. Авось не слишком толсто, геморрой снова не разойдется. Нет, самый раз. Ага. Уфф! Для страдающих запором: одна таблетка святой коры. В жизни может такое быть. Это не тронуло и не взволновало его, но, в общем, было бойко и живо. Теперь что хочешь печатают. На безрыбье. Он читал дальше, спокойно сидя над своими подымавшимися миазмами. Бойко, что говорить. «Мэтчен часто вспоминает свой мастерский удар, покоривший сердце смеющейся чаровницы, которая ныне». Мораль в конце и в начале. «Рука об руку». Лихо. Он снова окинул взглядом прочитанное и, выпуская ровную заключительную струю, благодушно позавидовал мистеру Бьюфою, который сочинил это и получил гонорар в размере трех фунтов тринадцати шиллингов и шести пенсов.

Я б тоже мог кое-что накропать. Авторы – мистер и миссис Л.М.Блум. Блум. Придумать историйку на тему пословицы. Какой только? Как-то пробовал записывать на манжете, что она говорит, пока собирается. Не люблю собираться вместе. Порезался, бреясь. Покусывает нижнюю губку, застегивая крючки на платье. Я засекаю время. 9:15. Робертс тебе заплатил уже? 9:20. А в чем была Грета Конрой? 9:23. Чего меня угораздило купить такую гребенку? 9:24. С этой капусты меня всегда пучит. Заметит пылинки на обуви – потрет каждую туфельку об чулки на икрах, обе по очереди, так ловко.

Наутро после благотворительного бала, когда оркестр Мэя исполнял танец часов Понкьелли. Объяснял ей: утренние часы, потом день, вечер, потом ночные часы. Она чистила зубы. Это была первая встреча. У нее голова кружилась. Пощелкивали пластинки веера. А этот Бойлан богатый? Да, он со средствами. А что? Я во время танца заметила, у него пахнет чем-то приятным изо рта. Тогда не стоит мурлыкать. Надо бы намекнуть. В последний раз какая-то странная музыка. Зеркало было в темноте. Она взяла свое маленькое, потерла о кофточку на грудях, нервно, так и заколыхались. Потом смотрелась. Нахмуренный взгляд. Чего-то там такое не сладилось. Вечерние часы, девушки в серых газовых платьях. Потом ночные часы в черном, с кинжалами, в полумасках. Это поэтично, розовое, потом золотое, потом серое, потом черное. И в то же время как в жизни. День, потом ночь. Чего-то там такое не сладилось.

Он смело оторвал половину премированного рассказа и подтерся ею. Потом поднял брюки, застегнул, надел подтяжки. Потянул на себя кривую шаткую дверь сортира и вышел из полумрака на воздух.

При ярком свете, облегченный и освеженный в членах, он тщательно осмотрел свои черные брюки, их обшлага, колени и за коленями. Во сколько похороны? Надо уточнить по газете.

Мрачные скрипучие звуки высоко в воздухе. Колокола церкви святого Георгия. Они отбивали время: гулкий мрачный металл. Эй – гей! Эй – гей! Эй – гей!

Без четверти. Потом снова: по воздуху донесся обертон, терция. Бедный Дигнам!