English
STATELY, plump Buck Mulligan came from the stairhead, bearing a bowl of lather on which a mirror and a razor lay crossed. A yellow dressing-gown, ungirdled, was sustained gently behind him by the mild morning air. He held the bowl aloft and intoned:
—Introibo ad altare Dei.
Halted, he peered down the dark winding stairs and called up coarsely:
—Come up, Kinch. Come up, you fearful Jesuit. —Kinch!
Solemnly he came forward and mounted the round gunrest. He faced about and blessed gravely thrice the tower, the surrounding country and the awaking mountains. Then, catching sight of Stephen Dedalus, he bent towards him and made rapid crosses in the air, gurgling in his throat and shaking his head. Stephen Dedalus, displeased and sleepy, leaned his arms on the top of the staircase and looked coldly at the shaking gurgling face that blessed him, equine in its length, and at the light untonsured hair, grained and hued like pale oak.
Buck Mulligan peeped an instant under the mirror and then covered the bowl smartly.
—Back to barracks, he said sternly.
He added in a preacher's tone:
—For this, O dearly beloved, is the genuine Christine: body and soul and blood and ouns. Slow music, please. Shut your eyes, gents. One moment. A little trouble about those white corpuscles. Silence, all. —Yes.
He peered sideways up and gave a long low whistle of call, then paused awhile in rapt attention, his even white teeth glistening here and there with gold points. Chrysostomos.
—Thanks, old chap, he cried briskly. That will do nicely. Switch off the current, will you?
He skipped off the gunrest and looked gravely at his watcher, gathering about his legs the loose folds of his gown. The plump shadowed face and sullen oval jowl recalled a prelate, patron of arts in the middle ages. A pleasant smile broke quietly over his lips.
—The mockery of it, he said gaily. Your absurd name, an ancient Greek.
He pointed bis finger in friendly jest and went over to the parapet, laughing to himself. Stephen Dedalus stepped up, followed him wearily halfway and sat down on the edge of the gunrest, watching him still as he propped his mirror on the parapet, dipped the brush in die bowl and lathered cheeks and neck.
Buck Mulligan’s gay voice went on.
—My name is absurd too: Malachi Mulligan, two dactyls. But it has a Hellenic ring, hasn't it? Tripping and sunny like the buck himself. We must go to Athens. Will you come if I can get the aunt to fork out twenty quid?
He kid the brush aside and, laughing with delight, cried:
—Will he come? The jejune Jesuit.
Ceasing, he began to shave with care.
—Tell me, Mulligan, Stephen said quietly.
—Yes, my love?
—How long is Haines going to stay in this tower?
Buck Mulligan showed a shaven cheek over his right shoulder.
—God, isn't he dreadful? he said frankly. A ponderous Saxon. He thinks you're not a gentleman. God, these bloody English. Bursting with money and indigestion. Because he comes from Oxford. You know, Dedalus, you have the real Oxford manner. He can't make you out. O, my name for you is the best: Kinch, the knife-blade.
He shaved warily over his chin.
—He was raving all night about a black panther, Stephen said. Where is his guncase?
—A woful lunatic, Mulligan said. Were you in a funk?
—I was, Stephen said with energy and growing fear. Out here in the dark with a man I don't know raving and moaning to himself about shooting a black panther. You saved men from drowning. I'm not a hero, however. If he stays on here I am off.
Buck Mulligan frowned at the lather on his razorblade. He hopped down from his perch and began to search his trouser pockets hastily.
—Scutter, he cried thickly.
He came over to the gunrest and, thrusting a hand into Stephen's upper pocket, said:
—Lend us a loan of your noserag to wipe my razor.
Stephen suffered him to pull out and hold up on show by its corner a dirty crumpled handkerchief. Buck Mulligan wiped the razorblade neatly. Then, gazing over the handkerchief, he said:
—The bard's noserag. A new art colour for our Irish poets: snotgreen. You can almost taste it, can't you?
He mounted to the parapet again and gazed out over Dublin bay, his fair oakpale hair stirring slightly.
—God, he said quietly. Isn't the sea what Algy calls it: a grey sweet mother? The snotgreen sea. The scrotumtightening sea. Epi oinopa ponton. Ah, Dedalus, the Greeks. I must teach you. You must read them in the original. Thalatta! Thalatta! She is our great sweet mother. Come and look.
Stephen stood up and went over to the parapet.
Leaning on it he looked down on the water and on the mail boat clearing the harbour mouth of Kingstown.
—Our mighty mother. Buck Mulligan said.
He turned abruptly his great searching eyes from the sea to Stephen's face.
—The aunt thinks you killed your mother, he said. That's why she won't let me have anything to do with you.
—Someone killed her, Stephen said gloomily.
—You could have knelt down, damn it, Kinch, when your dying mother asked you, Buck Mulligan said. I'm hyperborean as much as you. But to think of your mother begging you with her last breath to kneel down and pray for her. And you refused. There is something sinister in you…
He broke off and lathered again lightly his farther cheek. A tolerant smile curled his lips.
—But a lovely mummer, he murmured to himself. Kinch, the loveliest mummer of them all.
He shaved evenly and with care, in silence, seriously.
Stephen, an elbow rested on the jagged granite, leaned his palm against his brow and gazed at the fraying edge of his shiny black coat-sleeve. Pain, that was not yet the pain of love, fretted his heart. Silently, in a dream she had come to him after her death, her wasted body within its loose brown graveclothes giving off an odour of wax and rosewood, her breath, that had bent upon him, mute, reproachful, a faint odour of wetted ashes. Across the threadbare cuffedge he saw the sea hailed as a great sweet mother by the wellfed voice beside him. The ring of bay and skyline held a dull green mass of liquid. A bowl of white china had stood beside her deathbed holding the green sluggish bile which she had torn up from her rotting liver by fits of loud groaning vomiting.
Buck Mulligan wiped again his razorblade.
—Ah, poor dogsbody, he said in a kind voice. I must give you a shirt and a few noserags. How are the secondhand breeks?
—They fit well enough, Stephen answered.
Buck Mulligan attacked the hollow beneath his underlip.
—The mockery of it, he said contentedly, secondleg they should be. God knows what poxy bowsy left them off. I have a lovely pair with a hair stripe, grey. You'll look spiffing in them. I'm not joking, Kinch. You look damn well when you're dressed.
—Thanks, Stephen said. I can't wear them if they are grey.
—He can't wear them, Buck Mulligan told his face in the mirror. Etiquette is etiquette. He kills his mother but he can't wear grey trousers.
He folded his razor neatly and with stroking palps of fingers felt the smooth skin.
Stephen turned his gaze from the sea and to the plump face with its smokeblue mobile eyes. Stephen turned away.
—That fellow I was with in the Ship last night, said Buck Mulligan, says you have g. p. i. He's up in Dottyville with Conolly Norman. General paralysis of the insane.
He swept the mirror a half circle in the air to flash the tidings abroad in sunlight now radiant on the sea. His curling shaven lips laughed and the edges of his white glittering teeth. Laughter seized all his strong wellknit trunk.
—Look at yourself, he said, you dreadful bard.
Stephen bent forward and peered at the mirror held out to him, cleft by a crooked crack, hair on end. As he and others see me. Who chose this face for me? This dogsbody to rid of vermin. It asks me too.
—I pinched it out of the skivvy's room, Buck Mulligan said. It does her all right. The aunt always keeps plain-looking servants for Malachi. Lead him not into temptation. And her name is Ursula.
Laughing again, he brought the mirror away from Stephen's peering eyes.
—The rage of Caliban at not seeing his face in a mirror, he said. If Wilde were only alive to see you.
Drawing back and pointing, Stephen said with bitterness:
—It is a symbol of Irish art. The cracked looking-glass of a servant.
Buck Mulligan suddenly linked his arm in Stephen's and walked with him round the tower, his razor and mirror clacking in the pocket where he had thrust them.
—It's not fair to tease you like that, Kinch, is it? he said kindly. God knows you have more spirit than any of them.
Parried again. He fears the lancet of my art as I fear that of his. The cold steelpen.
—Cracked lookingglass of a servant. Tell that to the oxy chap downstairs and touch him for a guinea. He's stinking with money and thinks you're not a gentleman. His old fellow made his tin by selling jalap to Zulus or some bloody swindle or other. God, Kinch, if you and I could only work together we might do something for the island. Hellenise it.
Cranly's arm. His arm.
—And to think of your having to beg from these swine. I'm the only one that knows what you are. Why don't you trust me more? What have you up your nose against me? Is it Haines? If he makes any noise here I'll bring down Seymour and we'll give him a ragging worse than they gave dive Kempthorpe.
Young shouts of moneyed voices in Clive Kempthorpe's rooms. Palefaces: they hold their ribs with laughter, one clasping another, O, I shall expire! Break the news to her gently, Aubrey! I shall die! With slit ribbons of his shirt whipping the air he hops and hobbles round the table, with trousers down at heels, chased by Ades of Magdalen with the tailor's shears. A scared calf's face gilded with marmalade. I don't want to be debagged! Don't you play the giddy ox with me!
Shouts from the open window startling evening in the quadrangle. A deaf gardener, aproned, masked with Matthew Arnold's face, pushes his mower on the sombre lawn watching narrowly the dancing motes of grasshalms.
To ourselves…new paganism…omphalos.
—Let him stay, Stephen said. There's nothing wrong with him except at night.
—Then what is it? Buck Mulligan asked impatiently. Cough it up. I'm quite frank with you. What have you against me now?
They halted, looking towards the blunt cape of Bray Head that lay on the water like the snout of a sleeping whale. Stephen freed his arm quietly.
—Do you wish me to tell you? he asked.
—Yes, what is it? Buck Mulligan answered. I don't remember anything.
He looked in Stephen's face as he spoke. A light wind passed his brow, fanning softly his fair uncombed hair and stirring silver points of anxiety in his eyes.
Stephen, depressed by his own voice, said:
—Do you remember the first day I went to your house after my mother's death?
Buck Mulligan frowned quickly and said:
—What? Where? I can't remember anything. I remember only ideas and sensations. Why? What happened in the name of God?
—You were making tea, Stephen said, and I went across the landing to get more hot water. Your mother and some visitor came out of the drawingroom. She asked you who was in your room.
—Yes? Buck Mulligan said. What did I say? I forget.
—You said, Stephen answered, O, it's only Dedalus whose mother is beastly dead.
A flush which made him seem younger and more engaging rose to Buck Mulligan's cheek.
—Did I say that? he asked. Well? What harm is that?
He shook his constraint from him nervously.
—Of the offence to me, Stephen answered.
Buck Mulligan swung round on his heel.
—O, an impossible person! he exclaimed.
He walked off quickly round the parapet. Stephen stood at his post, gazing over the calm sea towards the headland. Sea and headland now grew dim. Pulses were beating in his eyes, veiling their sight, and he felt the fever of his cheeks.
A voice within the tower called loudly:
—Are you up there, Mulligan?
—I'm coming, Buck Mulligan answered.
He turned towards Stephen and said:
He turned to Stephen and asked in a fine puzzled voice, lifting his brows: He turned to Stephen and said: —Seriously, Dedalus. I’m stony. Hurry out to your school kip and bring us back some money. Today the bards must drink and junket. Ireland expects that every man this day will do his duty. He turned to Stephen and asked blandly: —Is this the day for your monthly wash, Kinch?
—Look at the sea. What does it care about offences? Chuck Loyola, Kinch, and come on down. The Sassenach wants his morning rashers.
His head halted again for a moment at the top of the staircase, level with the roof.
—Don't mope over it all day, he said. I'm inconsequent. Give up the moody brooding.
His head vanished but die drone of his descending voice boomed out of the stairhead:
And no more turn aside and brood Upon love's bitter mystery For Fergus rules the brazen cars. And no more turn aside and brood
Woodshadows floated silently by through the morning peace from the stairhead seaward where he gazed. Inshore and farther out the mirror of water whitened, spurned by lightshod hurrying feet. White breast of the dim sea. The twining stresses, two by two. A hand plucking the harpstrings merging their twining chords. Wavewhite wedded words shimmering on the dim tide.
A cloud began to cover the sun slowly, shadowing the bay in deeper green. It lay behind him, a bowl of bitter waters. Fergus' song: I sang it alone in the house, holding down the long dark chords. Her door was open: she wanted to hear my music. Silent with awe and pity I went to her bedside. She was crying in her wretched bed. For those words, Stephen: love's bitter mystery.
Where now?
Her secrets: old feather fans, tasselled dancecards, powdered with musk, a gaud of amber beads in her locked drawer. A birdcage hung in the sunny window of her house when she was a girl. She heard old Royce sing in the pantomime of Turko the terrible and laughed with others when he sang:
Phantasmal mirth, folded away: muskperfumed.
Folded away in the memory of nature with her toys. Memories beset his brooding brain. Her glass of water from the kitchen tap when she had approached the sacrament. A cored apple, filled with brown sugar, roasting for her at the hob on a dark autumn evening. Her shapely fingernails reddened by the blood of squashed lice from the children's shirts.
In a dream, silently, she had come to him, her wasted body within its loose graveclothes giving off an odour of wax and rosewood, her breath bent over him with mute secret words, a faint odour of wetted ashes.
Her glazing eyes, staring out of death, to shake and bend my soul. On me alone. The ghostcandle to light her agony. Ghostly light on the tortured face. Her hoarse loud breath rattling in horror, while all prayed on their knees. Her eyes on me to strike me down. Liliata rutilantium te confessorum turma circumdet: iubilantium te virginum chorus excipiat.
Ghoul! Chewer of corpses!
No mother. Let me be and let me live.
—Kinch ahoy!
Buck Mulligan's voice sang from within the tower. It came nearer up the staircase, calling again. Stephen, still trembling at his soul's cry, heard warm running sunlight and in the air behind him friendly words.
—Dedalus, come down, like a good mosey. Breakfast is ready. Haines is apologizing for waking us last night. It's all right.
—I'm coming, Stephen said, turning.
—Do, for Jesus' sake, Buck Mulligan said. For my sake and for all our sakes.
His head disappeared and reappeared.
—I told him your symbol of Irish art. He says it's very clever. Touch him for a quid, will you? A guinea, I mean.
—I get paid this morning, Stephen said.
—The school kip? Buck Mulligan said. How much?
Four quid? Lend us one.
—If you want it, Stephen said.
—Four shining sovereigns, Buck Mulligan cried with delight. We'll have a glorious drunk to astonish the druidy druids. Four omnipotent sovereigns.
He flung up his hands and tramped down the stone stairs, singing out of tune with a Cockney accent:
O, won't we have a merry time Drinking whisky, beer and wine, On coronation, Coronation day? O, won't we have a merry time On coronation day?
Warm sunshine merrying over the sea. The nickel shaving-bowl shone, forgotten, on the parapet. Why should I bring it down? Or leave it there all day, forgotten friendship?
He went over to it, held it in his hands awhile, feeling its coolness, smelling the clammy slaver of the lather in which the brush was stuck. So I carried the boat of incense then at Clongowes. I am another now and yet the same. A servant too. A server of a servant.
In the gloomy domed livingroom of the tower Buck Mulligan's gowned form moved briskly about the hearth to and fro, hiding and revealing its yellow glow. Two shafts of soft daylight fell across the nagged floor from the high barbicans: and at the meeting of their rays a cloud of coalsmoke and fumes of fried grease floated, turning.
—We'll be choked, Buck Mulligan said. Haines, open that door, will you?
Stephen laid the shavingbowl on the locker. A tall figure rose from the hammock where it had been sitting, went to the doorway and pulled open the inner doors.
—Have you the key? a voice asked.
—Dedalus has it, Buck Mulligan said. Janey Mack, I'm choked. He howled without looking up from the fire:
—It's in the lock, Stephen said, coming forward.
The key scraped round harshly twice and, when the heavy door had been set ajar, welcome light and bright air entered. Haines stood at the doorway, looking out. Stephen haled his upended valise to the table and sat down to wait. Buck Mulligan tossed the fry on to the dish beside him. Then he carried the dish and a large teapot over to the table, set them down heavily and signed with relief.
—I'm melting, he said, as the candle remarked when...But hush. Not a word more on that subject. Kinch, wake up. Bread, butter, honey. Haines, come in. The grub is ready. Bless us, O Lord, and these thy gifts. Where's the sugar? O, jay, there's no milk.
Stephen fetched the loaf and the pot of honey and the buttercooler from the locker. Buck Mulligan sat down in a sudden pet.
—What sort of a kip is this? he said. I told her to come after eight.
—We can drink it black, Stephen said. There's a lemon in the locker.
—O, damn you and your Paris fads, Buck Mulligan said. I want Sandycove milk.
Haines came in from the doorway and said quietly:
—That woman is coming up with the milk.
—The blessings of God on you, Buck Mulligan cried, jumping up from his chair. Sit down. Pour out the tea there. The sugar is in the bag. Here, I can't go fumbling at the damned eggs. He hacked through the fry on the dish and slapped it out on three plates, saying:
—In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.
Haines sat down to pour out the tea.
—I'm giving you two lumps each, he said. But, I say, Mulligan, you do make strong tea, don't you?
Buck Mulligan, hewing thick slices from the loaf, said in an old woman's wheedling voice:
—When I makes tea I makes tea, as old mother Grogan said. And when I makes water I makes water.
—By Jove, it is tea, Haines said.
Buck Mulligan went on hewing and wheedling:
—So I do, Mrs Cahill, says she. Begob, ma'am, says Mrs Cahill, God send you don't make them in the one pot.
He lunged towards his messmates in turn a thick slice of bread, impaled on his knife.
—That's folk, he said very earnestly, for your book Haines. Five lines of text and ten pages of notes about the folk and the fishgods of Dundrum. Printed by the weird sisters in the year of the big wind.
—Can you recall, brother, is mother Grogan's tea and water pot spoken of in the Mabinogion or is it in the Upanishads?
—I doubt it, said Stephen gravely.
—Do you now? Buck Mulligan said in the same tone. Your reasons, pray?
—I fancy, Stephen said as he ate, it did not exist in or out of the Mabinogion. Mother Grogan was, one imagines, a kinswoman of Mary Ann.
Buck Mulligan's face smiled with delight.
—Charming, he said in a finical sweet voice, showing his white teeth and blinking his eyes pleasantly. Do you think she was? Quite charming.
Then, suddenly overclouding all his features, he growled in a hoarsened rasping voice as he hewed again vigorously at the loaf:
—For old Mary Ann She doesn't care a damn, But, Using up her petticoats…
He crammed his mouth with fry and munched and droned.
The doorway was darkened by an entering form.
—The milk, sir.
—Come in, ma'am, Mulligan said. Kinch, get the jug.
An old woman came forward and stood by Stephen's elbow.
—That's a lovely morning, sir, she said. Glory be to God.
—To whom? Mulligan said, glancing at her. Ah, to be sure.
Stephen reached back and took the milkjug from the locker.
—The islanders, Mulligan said to Haines casually, speak frequently of the collector of prepuces.
—How much, sir? asked the old woman.
—A quart, Stephen said.
He watched her pour into the measure and thence into the jug rich white milk, not hers. Old shrunken paps. She poured again a measureful and a tilly. Old and secret she had entered from a morning world, maybe a messenger. She praised the goodness of the milk, pouring it out. Crouching by a patient cow at daybreak in the lush field, a witch on her toadstool, her wrinkled fingers quick at the squirting dugs. They lowed about her whom they knew, dewsilky cattle. Silk of the kine and poor old woman, names given her in old times. A wandering crone, lowly form of an immortal serving her conqueror and her gay betrayer, their common cuck-quean, a messenger from the secret morning. To serve or to upbraid, whether he could not tell: but scorned to beg her favour.
—It is indeed, ma'am, Buck Mulligan said, pouring milk into their cups.
—Taste it, sir, she said.
He drank at her bidding.
—If we could only live on good food like that, he said to her somewhat loudly, we wouldn't have the country full of rotten teeth and rotten guts. Living in a bogswamp, eating cheap food and the streets paved with dust, horsedung and consumptives' spits.
—Are you a medical student, sir? the old woman asked.
—I am, ma'am, Buck Mulligan answered.
Stephen listened in scornful silence. She bows her old head to a voice that speaks to her loudly, her bonesetter, her medicineman; me she slights. To the voice that will shrive and oil for the grave all there is of her but her woman's unclean loins, of man's flesh made not in God's likeness, the serpent's prey. And to the loud voice that now bids her be silent with wondering unsteady eyes.
—Do you understand what he says? Stephen asked her.
—Is it French you are talking, sir? the old woman said to Haines.
Haines spoke to her again a longer speech, confidently.
—Irish, Buck Mulligan said. Is there Gaelic on you?
—I thought it was Irish, she said, by the sound of it. Are you from west, sir?
—I am an Englishman, Haines answered.
—He's English, Buck Mulligan said, and he thinks we ought to speak Irish in Ireland.
—Sure we ought to, the old woman said, and I’m ashamed I don’t speak the language myself. I’m told it’s a grand language by them that knows.
—Grand is no name for it, said Buck Mulligan. Wonderful entirely. Fill us out some more tea, Kinch. Would you like a cup, ma’am? —No, thank you, sir, the old woman said, slipping the ring of the milkcan on her forearm and about to go.
Haines said to her: —Have you your bill? We had better pay her, Mulligan, hadn’t we?
Stephen filled the three cups.
—Bill, sir? she said, halting. Well, it’s seven mornings a pint at twopence is seven twos is a shilling and twopence over and these three mornings a quart at four-pence is three quarts is a shilling and one and two is two and two, sir.
Buck Mulligan sighed and having filled his mouth with a crust thickly buttered on both sides, stretched forth his legs and began to search his trouser pockets.
—Pay up and look pleasant, Haines said to him smiling.
Stephen filled a third cup, a spoonful of tea colouring faintly the thick rich milk. Buck Mulligan brought up a florin, twisted it round in his fingers and cried: —A miracle!
He passed it along the table towards the old woman, saying: —Ask nothing more of me, sweet. All I can give you I give.
Stephen laid the coin in her uneager hand.
—We’ll owe twopence, he said.
—Time enough, sir, she said, taking the coin. Time enough. Good morning, sir.
She curtseyed and went out, followed by Buck Mulligan’s tender chant: —Heart of my heart, were it more, More would be laid at your feet.
—That reminds me, Haines said, rising, that I have to visit your national library today.
—Our swim first, Buck Mulligan said.
Then he said to Haines: —The unclean bard makes a point of washing once a month.
—All Ireland is washed by the gulfstream, Stephen said as he let honey trickle over a slice of the loaf.
Haines from the corner where he was knotting easily a scarf about the loose collar of his tennis shirt spoke: —I intend to make a collection of your sayings if you will let me.
Speaking to me. They wash and tub and scrub. Agenbite of inwit. Conscience. Yet here’s a spot.
—That one about the cracked lookingglass of a servant being the symbol of Irish art is deuced good.
Buck Mulligan kicked Stephen’s foot under the table and said with warmth of tone: —Wait till you hear him on Hamlet, Haines.
—Well, I mean it, Haines said, still speaking to Stephen. I was just thinking of it when that poor old creature came in.
—Would I make money by it? Stephen asked.
Haines laughed and, as he took his soft grey hat from the holdfast of the hammock, said: —I don’t know, I’m sure.
He strolled out to the doorway. Buck Mulligan bent across to Stephen and said with coarse vigour: —You put your hoof in it now. What did you say that for?
—Well? Stephen said. The problem is to get money. From whom? From the milkwoman or from him. It’s a toss up, I think.
—I blow him out about you, Buck Mulligan said, and then you come along with your lousy leer and your gloomy Jesuit jibes.
—I see little hope, Stephen said, from her or from him.
Buck Mulligan sighed tragically and laid his hand on Stephen’s arm. —From me, Kinch, he said.
In a suddenly changed tone he added: —To tell you the God’s truth I think you’re right. Damn all else they are good for. Why don’t you play them as I do? To hell with them all. Let us get out of the kip.
He stood up, gravely ungirdled and disrobed himself of his gown, saying resignedly: —Mulligan is stripped of his garments.
He emptied his pockets on to the table. —There’s your snotrag, he said.
And putting on his stiff collar and rebellious tie, he spoke to them, chiding them, and to his dangling watchchain. His hands plunged and rummaged in his trunk while he called for a clean handkerchief. Agenbite of inwit. God, we’ll simply have to dress the character. I want puce gloves and green boots. Contradiction. Do I contradict myself? Very well then, I contradict myself. Mercurial Malachi. A limp black missile flew out of his talking hands.
—And there's your Latin quarter hat, he said.
Stephen picked it up and put it on. Haines called to them from the doorway: —Are you coming, you fellows?
—I'm ready. Buck Mulligan answered, going towards the door. Come out, Kinch. You have eaten all we left, I suppose. Resigned he passed out with grave words and gait, saying, wellnigh with sorrow: —And going forth he met Butterly.
Stephen, taking his ashplant from its leaningplace, followed them out and, as they went down the ladder, pulled to the slow iron door and locked it. He put the huge key in his inner pocket.
At the foot of the ladder Buck Mulligan asked: —Did you bring the key?
—I have it, Stephen said, preceding them.
He walked on. Behind him he heard Buck Mulligan club with his heavy bathtowel the leader shoots of ferns or grasses. —Down, sir. How dare you, sir?
Haines took another from the case and snapped its cap. Putting it back in his waistcoat pocket he took from his side pocket a nickel tinderbox and, having lit it, shielded it with his palm and offered it to Stephen.
Haines asked: —Do you pay rent for this tower?
—Twelve quid, Buck Mulligan said.
—To the secretary of state for war, Stephen added over his shoulder.
They halted while Haines surveyed the tower and said at last: —Rather bleak in wintertime, I should say. Martello you call it?
—Billy Pitt had them built, Buck Mulligan said, when the French were on the sea. But ours is the omphalos.
—What is your idea of Hamlet? Haines asked Stephen.
—No, no, Buck Mulligan shouted in pain. I'm not equal to Thomas Aquinas and the fiftyfive reasons he has made to prop it up. Wait till I have a few pints in me first.
He turned to Stephen, saying as he pulled down neatly the peaks of his primrose waistcoat: —You couldn't manage it under three pints, Kinch, could you?
—It has waited so long, Stephen said listlessly, it can wait longer.
—You pique my curiosity, Haines said amiably. Is it some paradox?
—Pooh! Buck Mulligan said. We have grown out of Wilde and paradoxes. It's quite simple. He proves by algebra that Hamlet's grandson is Shakespeare's grandfather and that he himself is the ghost of his own father.
—What? Haines said, beginning to point at Stephen. He himself?
Buck Mulligan slung his towel stolewise round his neck and, bending in loose laughter, said to Stephen's ear: —O, shade of Kinch the elder! Japhet in search of a father!
—We're always tired in the morning, Stephen said to Haines. And it is rather long to tell.
Buck Mulligan, walking forward again, raised his hands. —The sacred pint alone can unbind the tongue of Dedalus, he said.
—I mean to say, Haines explained to Stephen as they followed, this tower and these cliffs here remind me somehow of Elsinore. That beetles o'er his base into the sea, isn't it?
Buck Mulligan turned suddenly for an instant towards Stephen but did not speak. In the bright silent instant Stephen saw his own image in cheap dusty mourning between their gay attires.
—It's a wonderful tale, Haines said, bringing them to halt again. Eyes, pale as the sea the wind had freshened, paler, firm and prudent. The seas' ruler, he gazed southward over the bay, empty save for the smokeplume of the mailboat, vague on the bright skyline, and a sail tacking by the Muglins.
—I read a theological interpretation of it somewhere, he said bemused. The Father and the Son idea. The Son striving to be atoned with the Father.
Buck Mulligan at once put on a blithe broadly smiling face. He looked at them, his wellshaped mouth open happily, his eyes, from which he had suddenly withdrawn all shrewd sense, blinking with mad gaiety. He moved a doll's head to and fro, the brims of his Panama hat quivering, and began to chant in a quiet happy foolish voice:
—I'm the queerest young fellow that ever you heard. My mother's a jew, my father's a bird. With Joseph the joiner I cannot agree, So here's to disciples and Calvary.
He held up a forefinger of warning. —If anyone thinks that I amn't divine He'll get no free drinks when I'm making the wine But have to drink water and wish it were plain That I make when the wine becomes water again.
He tugged swiftly at Stephen's ashplant in farewell and, running forward to a brow of the cliff, fluttered his hands at his sides like fins or wings of one about to rise in the air, and chanted:
—Goodbye, now, goodbye. Write down all I said And tell Tom, Dick and Harry I rose from the dead. What's bred in the bone cannot fail me to fly And Olivet's breezy...Goodbye, now, goodbye.
He capered before them down towards the fortyfoot hole, fluttering his winglike hands, leaping nimbly. Mercury's hat quivering in the fresh wind that bore back to them his brief birdlike cries.
Haines, who had been laughing guardedly, walked on beside Stephen and said: —We oughtn't to laugh, I suppose. He's rather blasphemous. I'm not a believer myself, that is to say. Still his gaiety takes the harm out of it somehow, doesn't it? What did he call it? Joseph the Joiner?
—The ballad of Joking Jesus, Stephen answered.
—O, Haines said, you have heard it before?
—Three times a day, after meals, Stephen said drily.
—You're not a believer, are you? Haines asked. I mean, a believer in the narrow sense of the word. Creation from nothing and miracles and a personal God.
—There's only one sense of the word, it seems to me, Stephen said.
Haines stopped to take out a smooth silver case in which twinkled a green stone. He sprang it open with his thumb and offered it.
—Thank you, Stephen said, taking a cigarette.
—Of course I’m a Britisher, Haines’ voice said, and I feel as one. I don’t want to see my country fall into the hands of German jews either. That’s our national problem, I’m afraid, just now.
Two men stood at the verge of the cliff, watching: businessman, boatman.
—She's making for Bullock harbour.
The boatman nodded towards the north of the bay with some disdain.
—There's five fathoms out there, he said. It'll be swept up that way when the tide comes in about one. It's nine days today.
The man that was drowned. A sail veering about the blank bay waiting for a swollen bundle to bob up, roll over to the sun a puffy face, salt white. Here I am.
They followed the winding path down to the creek. Buck Mulligan stood on a stone, in shirtsleeves, his unclipped tie rippling over his shoulder. A young man clinging to a spur of rock near him moved slowly frog-wise his green legs in the deep jelly of the water.
—Is the brother with you, Malachi?
—Down in Westmeath. With the Bannons.
—Still there? I got a card from Bannon. Says he found a sweet young thing down there. Photo girl he calls her.
—Snapshot, eh? Brief exposure.
Buck Mulligan sat down to unlace his boots. An elderly man shot up near the spur of rock a blowing red face. He scrambled up by the stones, water glistening on his pate and on its garland of grey hair, water rilling over his chest and paunch and spilling jets out of his black sagging loincloth.
Buck Mulligan made way for him to scramble past and, glancing at Haines and Stephen, crossed himself piously with his thumbnail at brow and lips and breastbone.
—Seymour's back in town, the young man said, grasping again his spur of rock. Chucked medicine and going in for the army.
—Ah, go to God, Buck Mulligan said.
—Going over next week to stew. You know that red Carlisle girl, Lily?
—Spooning with him last night on the pier. The father is rotto with money.
—Is she up the pole?
—Better ask Seymour that.
—Seymour a bleeding officer, Buck Mulligan said.
He nodded to himself as he drew off his trousers and stood up, saying tritely:
—Redheaded women buck like goats.
He broke off in alarm, feeling his side under his flapping shirt.
—My twelfth rib is gone, he cried. I'm the Uebermensch. Toothless Kinch and I, the supermen.
He struggled out of his shirt and flung it behind him to where his clothes lay.
—Are you going in here, Malachi?
—Yes. Make room in the bed.
The young man shoved himself backward through the water and reached the middle of the creek in two long clean strokes. Haines sat down on a stone, smoking.
—Are you not coming in? Buck Mulligan asked.
—Later on, Haines said. Not on my breakfast.
—I'm going, Mulligan, he said.
—Give us that key, Kinch, Buck Mulligan said, to keep my chemise flat.
Stephen handed him the key. Buck Mulligan laid it across his heaped clothes.
—And twopence, he said, for a pint. Throw it there.
Stephen threw two pennies on the soft heap. Dressing, undressing. Buck Mulligan erect, with joined hands before him, said solemnly:
—He who stealeth from the poor lendeth to the Lord. Thus spake Zarathustra.
His plump body plunged.
—We'll see you again, Haines said, turning as Stephen walked up the path and smiling at wild Irish.
Horn of a bull, hoof of a horse, smile of a Saxon.
—The Ship, Buck Mulligan cried. Half twelve.
—Good, Stephen said.
He walked along the upwardcurving path.
Liliata rutilantium. Turma circumdet. Iubilantium te virgmum.
The priest's grey nimbus in a niche where he dressed discreedy. I will not sleep here tonight. Home also I cannot go.
A voice, sweettoned and sustained, called to him from the sea. Turning the curve he waved his hand. It called again. A sleek brown head, a seal's, far out on the water, round.
Usurper.
I am the boy That can enjoy Invisibility.
Русский
Перевод: В. Хинкис, С. Хоружий
⋯
Канонический русский перевод. Выравнивание: ручное, проверено 4 экспертами.
Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва. Желтый халат его, враспояску, слегка вздымался за ним на мягком утреннем ветерке. Он поднял чашку перед собою и возгласил:
— Introibo ad altare Dei [и подойду к жертвеннику Божию (лат.)].
Остановясь, он вгляделся вниз, в сумрак винтовой лестницы, и грубо крикнул:
- Выходи, Клинк! Выходи, иезуит несчастный! - Клинк!
Торжественно он проследовал вперед и взошел на круглую орудийную площадку. Обернувшись по сторонам, он с важностью троекратно благословил башню, окрестный берег и пробуждающиеся горы. Потом, увидев Стивена Дедала, наклонился к нему и начал быстро крестить воздух, булькая горлом и подергивая головой. Стивен Дедал, недовольный и заспанный, облокотясь на последнюю ступеньку, холодно смотрел на дергающееся булькающее лицо, что благословляло его, длинное как у лошади, и на бестонзурную шевелюру, белесую, словно окрашенную под светлый дуб.
Бык Маллиган заглянул под зеркальце и тут же опять прикрыл чашку.
- По казармам! - скомандовал он сурово.
И пастырским голосом продолжал:
- Ибо сие, о возлюбленные мои, есть истинная Христина, тело и кровь, печенки и селезенки. Музыку медленней, пожалуйста. Господа, закройте глаза. Минуту. Маленькая заминка, знаете, с белыми шариками. Всем помолчать. —Знаю.
Он устремил взгляд искоса вверх, издал долгий, протяжный призывный свист и замер, напряженно прислушиваясь. Белые ровные зубы кой-где поблескивали золотыми крупинками. Златоуст.
- Спасибо, старина, - живо откликнулся он. - Так будет чудненько. Можешь выключать ток!
Он соскочил с площадки и с важностью поглядел на своего зрителя, собирая у ног складки просторного халата. Жирное затененное лицо и тяжелый овальный подбородок напоминали средневекового прелата, покровителя искусств. Довольная улыбка показалась у него на губах.
- Смех да и только, - сказал он весело. - Это нелепое твое имя, как у древнего грека.
Ткнув пальцем с дружелюбной насмешкой, он отошел к парапету, посмеиваясь. Стивен Дедал, поднявшись до конца лестницы, устало побрел за ним, но, не дойдя, уселся на край площадки и принялся наблюдать, как тот, пристроив на парапете зеркальце и обмакнув в пену помазок, намыливает шею и щеки.
Веселый голос Быка Маллигана не умолкал:
- У меня тоже нелепое - Мэйлахи Маллиган, два дактиля. Но тут звучит что-то эллинское, правда ведь? Что-то солнечное и резвое, как сам бычок. Мы непременно должны поехать в Афины. Поедешь, если я раздобуду у тетушки двадцать фунтов?
Он положил помазок и в полном восторге воскликнул:
- Это он-то поедет? Изнуренный иезуит.
Оборвал себя и начал тщательно бриться.
- Послушай, Маллиган, - промолвил Стивен негромко.
- Да, моя радость?
- Долго еще Хейнс будет жить в башне?
Бык Маллиган явил над правым плечом свежевыбритую щеку.
- Кошмарная личность, а? - сказал он от души. - Этакий толстокожий сакс. Он считает, что ты не джентльмен. Эти мне гнусные англичане! Их так и пучит от денег и от запоров. Он, видите ли, из Оксфорда. А знаешь, Дедал, вот у тебя-то настоящий оксфордский стиль. Он все никак тебя не раскусит. Нет, лучшее тебе имя придумал я: Клинк, острый клинок.
Он выбривал с усердием подбородок.
- Всю ночь бредил про какую-то черную пантеру, - проговорил Стивен. Где у него ружье?
- Совсем малый спятил, - сказал Маллиган. - А ты перетрусил не на шутку?
- Еще бы, - произнес Стивен с энергией и нарастающим страхом. - В кромешном мраке, с каким-то незнакомцем, который стонет и бредит, что надо застрелить пантеру. Ты спасал тонущих. Но я, знаешь ли, не герой. Если он тут останется, я ухожу.
Бык Маллиган глядел, насупясь, на бритву, покрытую мыльной пеной. Соскочив со своего возвышения, он торопливо стал рыться в карманах брюк.
- Драла! - пробормотал он сквозь зубы.
Вернувшись к площадке, он запустил руку в верхний карман Стивена и сказал:
- Позвольте одолжиться вашим сморкальником, вытереть нашу бритву.
Стивен покорно дал ему вытащить и развернуть напоказ, держа за угол, измятый и нечистый платок. Бык Маллиган заботливо вытер лезвие. Вслед за этим, разглядывая платок, он объявил:
- Сморкальник барда. Новый оттенок в палитру ирландского стихоторца: сопливо-зеленый. Почти ощущаешь вкус, правда?
Он снова поднялся к парапету и бросил долгий взгляд на залив. Ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб, шевелюру.
- Господи! - сказал он негромко. - Как верно названо море у Элджи: седая нежная мать! Сопливо-зеленое море. Яйцщемящее море. Эпи ойнопа понтон [по винноцветному морю (греч.)]. Ах, эти греки, Дедал. Надо мне тебя обучить. Ты должен прочесть их в подлиннике. Талатта! Талатта! [Море! Море! (греч.)] Наша великая и нежная мать. Иди сюда и взгляни.
Стивен встал и подошел к парапету.
Перегнувшись, он посмотрел вниз на воду и на почтовый пароход, выходящий из гавани Кингстоуна.
- Наша могущественная мать, - произвел Бык Маллиган.
Внезапно он отвел взгляд от моря и большими пытливыми глазами посмотрел Стивену в лицо.
- Моя тетка считает, ты убил свою мать, - сказал он. - Поэтому она бы мне вообще запретила с тобой встречаться.
- Кто-то ее убил, - сумрачно бросил Стивен.
- Черт побери, Клинк, уж на колени ты бы мог стать, если умирающая мать просит, - сказал Бык Маллиган. - Я сам гипербореец не хуже тебя. Но это ж подумать только, мать с последним вздохом умоляет стать на колени, помолиться за нее - и ты отказываешься. Нет, что-то в тебе зловещее...
Оборвал себя и начал намыливать другую щеку. Всепрощающая улыбка тронула его губы.
- Но бесподобный комедиант! - шепнул он тихонько. - Клинк, бесподобнейший из комедиантов.
Он брился плавно и осмотрительно, в истовом молчании.
Стивен, поставив локоть на шершавый гранит, подперев лоб ладонью, неподвижно смотрел на обтерханные края своего черного лоснистого рукава. Боль, что не была еще болью любви, саднила сердце его. Во сне, безмолвно, она явилась ему после смерти, ее иссохшее тело в темных погребальных одеждах окружал запах воска и розового дерева, а дыхание, когда она с немым укором склонилась над ним, веяло сыростью могильного тлена. Поверх ветхой манжеты он видел море, которое сытый голос превозносил как великую и нежную мать. Кольцо залива и горизонта заполняла тускло-зеленая влага. Белый фарфоровый сосуд у ее смертного одра заполняла тягучая зеленая желчь, которую она с громкими стонами извергала из своей гниющей печени в приступах мучительной рвоты.
Бык Маллиган заново обтер бритву.
- Эх, пес-бедолага! - с участием вздохнул он. - Надо бы выдать тебе рубашку да хоть пару сморкальников. А как те штаны, что купили с рук?
- Как будто впору, - отвечал Стивен.
Бык Маллиган атаковал ложбинку под нижней губой.
- Смех да и только, - произнес он довольно. - Верней будет, с ног. Дознайся, какая там пьянь заразная таскала их. У меня есть отличная пара, серые, в узкую полоску. Ты бы в них выглядел потрясающе. Нет, кроме шуток, Клинк. Ты очень недурно смотришься, когда прилично одет.
- Спасибо, - ответил Стивен. - Если они серые, я их не могу носить.
- Он их не может носить, - сказал Бык Маллиган своему отражению в зеркале. - Этикет значит этикет. Он мать родную убил, но серые брюки ни за что не оденет.
Он сложил аккуратно бритву и легкими касаньями пальцев ощупал гладкую кожу.
Стивен перевел взгляд с залива на жирное лицо с мутно-голубыми бегающими глазами. Стивен повернулся идти.
- Этот малый, с кем я сидел в «Корабле» прошлый вечер, - сказал Бык Маллиган, - уверяет, у тебя п.п.с. Он в желтом доме работает у Конопли Нормана. Прогрессивный паралич со слабоумием.
Он описал зеркальцем полукруг, повсюду просверкав эту весть солнечными лучами, уже сияющими над морем. Изогнутые бритые губы, кончики блестящих белых зубов смеялись. Смех овладел всем его сильным и ладным телом.
- На, полюбуйся-ка на себя, горе-бард! - сказал он.
Стивен наклонился и глянул в подставленное зеркало, расколотое кривой трещиной. Волосы дыбом. Так взор его и прочих видит меня. Кто мне выбрал это лицо? Эту паршивую шкуру пса-бедолаги? Оно тоже спрашивает меня.
- Я его стянул у служанки из комнаты, - поведал Бык Маллиган. - Ей в самый раз такое. Тетушка ради Мэйлахи всегда нанимает неказистых. Не введи его во искушение. И зовут-то Урсулой.
Снова залившись смехом, он убрал зеркальце из-под упорного взгляда Стивена.
- Ярость Калибана, не видящего в зеркале своего отражения, - изрек он. - Как жалко, Уайльд не дожил на тебя поглядеть!
Отступив и показывая на зеркало, Стивен с горечью произнес:
- Вот символ ирландского искусства. Треснувшее зеркало служанки.
Неожиданно и порывисто Бык Маллиган подхватил Стивена под руку и зашагал с ним вокруг башни, позвякивая бритвой и зеркальцем, засунутыми в карман.
- Грех тебя так дразнить, правда, Клинк? - сказал он дружески. - Видит бог, в голове у тебя побольше, чем у них всех.
Еще выпад отбит. Скальпель художника страшит его, как меня докторский. Хладная сталь пера.
- Треснувшее зеркало служанки! Ты это скажи тому олуху из Оксфорда да вытяни из него гинею. Он весь провонял деньгами и считает, что ты не джентльмен. А у самого папаша набил мошну, сбывая негритосам слабительное, а может, еще на каких делишках. Эх, Клинк, если бы мы с тобой действовали сообща, уж мы бы кое-что сделали для нашего острова. Эллинизировали бы его.
Рука Крэнли. Его рука.
- И подумать только, ты вынужден побираться у этих свиней. Я один-единственный понимаю, что ты за человек. Почему ж ты так мало мне доверяешь? Из-за чего все воротишь нос? Из-за Хейнса? Да пусть только пикнет, я притащу Сеймура, и мы ему закатим трепку еще похлеще, чем досталась Клайву Кемпторпу.
Крики юных богатеньких голосов в квартире Клайва Кемпторпа. Бледнолицые: держатся за бока от хохота, хватаются друг за друга, ох, умора! Обри, бережно весть эту ей передай! Сейчас помру! В изрезанной рубашке, вьющейся лентами по воздуху, в съехавших до полу штанах, он, спотыкаясь, скачет вокруг стола, а за ним Эйдс из Магдалины с портновскими ножницами. Мордочка ошалелого теленка, позолоченная вареньем. Не надо, не сдирайте штаны! Не набрасывайтесь на меня, как бешеные!
Крики из распахнутого окна вспугивают вечер во дворе колледжа. Глухой садовник в фартуке, замаскированный лицом Мэтью Арнольда, продвигается по темному газону с косилкой, вглядываясь в танцующий рой травинок.
Нам самим... новое язычество... омфал [пуп; пуп земли (греч.)].
- Ладно, пусть остается, - сказал Стивен. - Так-то он ничего, только по ночам.
- Тогда в чем же дело? - наседал Бык Маллиган. - Давай рожай. Я-то ведь напрямик с тобой. Что у тебя такое против меня?
Они остановились, глядя туда, где тупая оконечность мыса Брэй-Хед покоилась на воде, словно голова спящего кита. Стивен осторожно высвободил руку.
- Ты хочешь, чтобы я сказал тебе? - спросил он.
- Да, в чем там дело? - повторил Бык Маллиган. - Я ничего не припоминаю.
Говоря это, он в упор посмотрел на Стивена. Легкий ветерок пробежал по его лицу, вороша светлую спутанную шевелюру и зажигая в глазах серебряные искорки беспокойства.
Стивен, удручаясь собственным голосом, сказал:
- Ты помнишь, как я пришел к тебе домой в первый раз после смерти матери?
Бык Маллиган, мгновенно нахмурившись, отвечал:
- Как? Где? Убей, не могу припомнить. Я запоминаю только идеи и ощущения. Ну и что? Чего там стряслось, бога ради?
- Ты готовил чай, - продолжал Стивен, - а я пошел на кухню за кипятком. Из комнат вышла твоя мать и с ней кто-то из гостей. Она спросила, кто у тебя.
- Ну? - не отступал Бык Маллиган. - А я что сказал? Я уже все забыл.
- А ты сказал, - ответил Стивен ему, - «Да так, просто Дедал, у которого мамаша подохла».
Бык Маллиган покраснел и стал казаться от этого моложе и привлекательней.
- Я так сказал? - переспросил он. - И что же? Что тут такого?
Нервным движением он стряхнул свое замешательство.
- Это оскорбляет меня, - был ответ.
Бык Маллиган круто повернулся на каблуках.
- Нет, невозможный субъект! - воскликнул он.
И пошел прочь быстрым шагом вдоль парапета. Стивен остался на месте, недвижно глядя на мыс и на спокойную гладь залива. Море и мыс сейчас подернулись дымкой. В висках стучала кровь, застилая взор, и он чувствовал, как лихорадочно горят его щеки.
Громкий голос позвал снизу, из башни:
- Маллиган, вы где, наверху?
- Сейчас иду, - откликнулся Бык Маллиган.
Он обернулся к Стивену и сказал:
Он обернулся к Стивену и, подняв брови, спросил его с крайней заинтересованностью: Он обернулся к Стивену и сказал: - Серьезно, Дедал. Я совсем на мели. Беги в свою школьную шарашку да принеси оттуда малость деньжонок. Сегодня бардам положено пить и пировать. Ирландия ожидает, что в этот день каждый выполнит свой долг. Он обернулся к Стивену и самым учтивым тоном спросил: - Не сегодня ли, Клинк, день твоего ежемесячного омовения?
- Взгляни на море. Что ему до всех оскорблений? Бросай-ка лучше Лойолу, Клинк, и двигаем вниз. Наш сакс поджидает уже свой бекон.
Голова его задержалась на миг над лестницей, вровень с крышей.
- И не хандри из-за этого целый день. У меня же семь пятниц на неделе. Оставь скорбные думы.
Голова скрылась, но мерный голос продолжал, опускаясь, доноситься из лестничного проема:
Не прячь глаза и не скорби Над горькой тайною любви, Там Фергус правит в полный рост, Владыка медных колесниц. Не прячь глаза и не скорби
В мирном спокойствии утра тени лесов неслышно проплывали от лестничного проема к морю, туда, куда он глядел. У берега и мористей водная гладь белела следами стремительных легких стоп. Морской волны белеет грудь. Попарные сплетения ударений. Рука, перебирающая струны арфы, рождает сплетения аккордов. Слитносплетенных словес словно волн белогрудых мерцанье.
Облако медленно наползает на солнце, и гуще делается в тени зелень залива. Он был за спиной у него, сосуд горьких вод. Песня Фергуса. Я пел ее, оставшись дома один, приглушая долгие сумрачные аккорды. Дверь к ней была открыта: она хотела слышать меня. Безмолвно, с жалостью и благоговением, я приблизился к ее ложу. Она плакала на своем убогом одре. Над этими словами, Стивен: над горькой тайною любви.
Где же теперь?
Ее секреты в запертом ящичке: старые веера из перьев, бальные книжечки с бахромой, пропитанные мускусом, убор из янтарных бус. Когда она была девочкой, у ее окошка висела на солнце клетка с птицей. Она видела старика Ройса в представлении "Свирепый турка" и вместе со всеми смеялась, когда он распевал:
Мимолетные радости, заботливо сложенные, надушенные мускусом.
Сложены в памяти природы, вместе с ее детскими игрушками. Скорбные воспоминания осаждают его разум. Стакан воды из крана на кухне, когда она собиралась к причастию. Яблоко с сахаром внутри, испеченное для нее на плите в темный осенний вечер. Ее изящные ногти, окрашенные кровью вшей с детских рубашонок.
Во сне, безмолвно, она явилась ему, ее иссохшее тело в темных погребальных одеждах окружал запах воска и розового дерева, ее дыхание, когда она склонилась над ним с неслышными тайными словами, веяло сыростью могильного тлена.
Ее стекленеющие глаза уставились из глубин смерти, поколебать и сломить мою душу. На меня одного. Призрачная свеча освещает ее агонию. Призрачные блики на искаженном мукой лице. Громко раздается ее дыхание, хриплое, прерывающееся от ужаса, и, став на колени, все молятся. Взгляд ее на мне, повергнуть меня. Liliata rutilantium te confessorum turma circumdet: iubilantium te virginum chorus excipiat [да окружат тебя лилиями венчанные сонмы исповедников веры, и хоры ликующих дев да возрадуются тебе (лат.); из католической молитвы за умирающих)].
Упырь! Трупоед!
Нет, мать. Отпусти меня. Дай мне жить.
- Эгей, Клинк!
Голос Быка Маллигана раздался певуче в глубине башни, приблизился, долетев от лестницы, позвал снова. Стивен, еще содрогаясь от вопля своей души, услышал теплый, щедрый солнечный свет и в воздухе за своей спиной дружеские слова.
- Будь паинькой, спускайся, Дедал. Завтрак готов. Хейнс извиняется за то, что мешал нам спать. Все улажено.
- Иду, - сказал Стивен, оборачиваясь.
- Давай, Христа ради, - говорил Маллиган. - И ради меня, и ради всеобщего блага.
Его голова нырнула и вынырнула.
- Я ему передал про твой символ ирландского искусства. Говорит, очень остроумно. Вытяни из него фунт, идет? То бишь, гинею.
- Мне заплатят сегодня, - сказал Стивен.
- В школьной шарашке? - осведомился Маллиган. - А сколько?
Четыре фунта? Одолжи нам один.
- Как угодно, - отвечал Стивен.
- Четыре сверкающих соверена! - вскричал с восторгом Бык Маллиган. Устроим роскошный выпивон на зависть всем раздруидам. Четыре всемогущих соверена.
Воздев руки, он затопал по каменным ступеням вниз, фальшиво распевая с лондонским простонародным акцентом:
Веселье будет допоздна, Мы хлопнем виски и вина, В день Коронации Мы славно покутим! Веселье будет допоздна, И все мы покутим!
Лучи солнца веселились над морем. Забытая никелевая чашка для бритья поблескивала на парапете. Почему я должен ее относить? Может, оставить тут на весь день, памятником забытой дружбы?
Он подошел к ней, подержал с минуту в руках, осязая ее прохладу, чувствуя запах липкой пены с торчащим в ней помазком. Так прежде я носил кадило в Клонгоузе. Сейчас я другой и все-таки еще тот же. Опять слуга. Прислужник слуги.
В мрачном сводчатом помещении внутри башни фигура в халате бодро сновала у очага, то скрывая, то открывая желтое его пламя. Мягкий дневной свет падал двумя снопами через высокие оконца на вымощенный плитами пол, и там, где снопы встречались, плыло, медленно вращаясь, облако дыма от горящего угля и горелого жира.
- Этак мы задохнемся, - заметил Бык Маллиган. - Хейнс, вы не откроете дверь?
Стивен поставил бритвенную чашку на шкафчик. Долговязый человек, сидевший на подвесной койке, направился к порогу и отворил внутреннюю дверь.
- А у вас есть ключ? - спросил голос.
- Ключ у Дедала, - отозвался Бык Маллиган. - Черти лохматые, я уже задыхаюсь! Не отрывая взгляда от очага, он взревел:
- Ключ в скважине, - сказал Стивен, подходя ближе.
Ключ с резким скрежетом дважды повернулся в замке, и тяжелая наружная дверь впустила долгожданные свет и воздух. Хейнс остановился в дверях, глядя наружу. Стивен придвинул к столу свой чемодан, поставив его торчком, и уселся ждать. Бык Маллиган шваркнул жарево на блюдо рядом с собой. Потом отнес блюдо и большой чайник к столу, поставил и вздохнул с облегчением.
- Ах, я вся таю, - произнес он, - как сказала свечка, когда... Но тес! Про это не будем. Клинк, проснись! Подавай хлеб, масло, мед. Присоединяйтесь, Хейнс. Кормежка готова. Благослови, Господи, нас и эти дары твои. Черт побери, молока нет!
Стивен достал из шкафчика масленку, хлеб и горшочек с медом. Бык Маллиган, усевшись, вскипел внезапным негодованием.
- Что за бардак? - возмутился он. - Я ж ей сказал - прийти в начале девятого.
- Можно и без молока обойтись, - сказал Стивен. - В шкафчике есть лимон.
- Да пошел ты со своими парижскими замашками! - отвечал Бык Маллиган. Я хочу молочка из Сэндикоува.
Хейнс, направляясь к ним от дверей, сообщил:
- Идет ваша молочница с молоком.
- Благодать божия! - воскликнул Бык Маллиган, вскакивая со стула. Присаживайтесь. Наливайте чай. Сахар в пакете. А с треклятой яичницей я больше не желаю возиться. Он кое-как раскромсал жарево на блюде и раскидал его по трем тарелкам, приговаривая:
- In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti [во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.)].
Хейнс сел и принялся разливать чай.
- Кладу всем по два куска, - сказал он. - Слушайте, Маллиган, какой вы крепкий завариваете!
Бык Маллиган, нарезая хлеб щедрыми ломтями, замурлыкал умильным старушечьим голоском:
- Как надоть мне чай заваривать, уж я так заварю, говаривала матушка Гроган. А надоть нужду справлять, уж так справлю.
- Боже правый, вот это чай, - сказал Хейнс.
Бык Маллиган, нарезая хлеб, так же умильно продолжал:
“Уж такой мой обычай, миссис Кахилл”, это она говорит. А миссис Кахилл на это: “Ахти, сударыня, только упаси вас Господи делать оба дела в одну посудину”.
На кончике ножа он протянул каждому из сотрапезников по толстому ломтю хлеба.
- Это же фольклор, - сказал он очень серьезно, - это для вашей книги, Хейнс. Пять строчек текста и десять страниц комментариев насчет фольклора и рыбообразных божеств Дандрама. Издано сестрами-колдуньями в год великого урагана.
- Не можете ли напомнить, коллега, где говорится про посудину матушки Гроган, в «Мабиногионе» или в упанишадах?
- Отнюдь не уверен, - солидно отвечал Стивен.
- В самом деле? - продолжил Бык Маллиган прежним тоном. - А отчего же, будьте любезны?
- Мне думается, - сказал Стивен, не прерывая еды, - этого не найти ни в «Мабиногионе», ни за его пределами. Матушка Гроган, по всей вероятности, состоит в родстве с Мэри Энн.
Бык Маллиган расплылся от удовольствия.
- Прелестно! - произнес он сюсюкающим и слащавым голосом, показывая белые зубы и жмурясь довольно. - Вы так полагаете? Совершенно прелестно.
Затем, вдруг нарочито нахмурившись, он хрипло, скрипуче зарычал, рьяно нарезая новые ломти:
На старуху Мэри Энн Ей плевать с высоких стен, Но, задравши свой подол...
Набив рот яичницей, он жевал и мычал.
В дверях, заслоняя свет, появилась фигура женщины.
- Молоко, сэр!
- Заходите, сударыня, - сказал Маллиган. - Клинк, подай-ка кувшин.
Старушка вошла и остановилась около Стивена.
- Славное утречко, сэр, - сказала она. - Слава Богу.
- Кому-кому? - спросил Маллиган, поглядев на нее. - Ах да, конечно!
Стивен, протянув руку за спину, достал из шкафчика молочный кувшин.
- Наши островитяне, - заметил Маллиган Хейнсу как бы вскользь, нередко поминают сборщика крайней плоти.
- Сколько, сэр? - спросила старушка.
- Одну кварту, - ответил Стивен.
Он смотрел, как она наливает в мерку, а оттуда в кувшин, густое белое молоко, не свое. Старые сморщенные груди. Она налила еще мерку с избытком. Древняя и таинственная, она явилась из утреннего мира, быть может, вестницей. Наливая молоко, она расхваливала его. В сочных лугах, чуть свет, она уже доила, сидя на корточках, ведьма на поганке, скрюченные пальцы проворны у набухшего вымени. Мычанием встречала ее привычный приход скотинка, шелковая от росы. Бедная старушка, шелковая коровка - такие прозвища давались ей в старину. Старуха-странница, низший род бессмертных, служащая своему захватчику и своему беззаботному обманщику, познавшая измену обоих, вестница тайны утра. Служить или укорять, он не знал; однако гнушался заискивать перед нею.
- И впрямь прекрасное, сударыня, - согласился Бык Маллиган, наливая им в чашки молоко.
- Вы, сэр, отведайте, - сказала она.
Уступая ей, он сделал глоток.
- Если бы все мы могли питаться такой вот здоровой пищей, - объявил он звучно, - в этой стране не было бы столько гнилых зубов и гнилых кишок. А то живем в болоте, едим дешевую дрянь, а улицы вымощены навозом, пылью и чахоточными плевками.
- А вы, сэр, на доктора учитесь? - спросила старушка.
- Да, сударыня, - ответил Бык Маллиган.
Стивен слушал, храня презрительное молчание. Она покорно внимает зычному голосу своего костоправа и врачевателя, меня она знать не знает. Голосу, который отпустит ей грехи и помажет для погребения ее тело, кроме женских нечистых чресл, сотворенное из плоти мужской не по подобию Божию, в добычу змею. И тому голосу, что сейчас заставляет ее умолкнуть, с удивлением озираясь.
- Вы понимаете, что он говорит? - осведомился у нее Стивен.
- Это вы по-французски, сэр? - спросила старушка Хейнса.
Хейнс с апломбом обратил к ней новую тираду, еще длинней.
- Это по-ирландски, - объяснил Бык Маллиган. - Вы гэльский знаете?
- Я так и думала по звуку, это ирландский, - сказала она. - А вы не с запада, сэр?
- Я англичанин, - ответил Хейнс.
- Он англичанин, - повторил Бык Маллиган, - и он считает, в Ирландии надо говорить по-ирландски.
- Нет спору, надо, - сказала старушка, - мне и самой стыд, что не умею на нашем языке. А люди умные говорят, язык-то великий.
- Великий - это не то слово, - заявил Бык Маллиган. - Он абсолютно великолепен. Плесни нам еще чайку, Клинк. Не хотите ли чашечку, сударыня? - Нет, сэр, спасибо, - отвечала старушка, повесив на руку бидон и собираясь идти.
Хейнс обратился к ней: - А счет у вас есть? Маллиган, надо бы заплатить, верно?
Стивен снова наполнил чашки.
- Счет, сэр? - неуверенно переспросила она. - Это значит, семь дней по пинте по два пенса это семь раз по два это шиллинг два пенса да эти три дня по кварте по четыре пенса будет три кварты это выходит шиллинг да там один и два всего два и два, сэр.
Бык Маллиган вздохнул и, отправив в рот горбушку, густо намазанную маслом с обеих сторон, вытянул вперед ноги и начал рыться в карманах.
- Платить подобает с любезным видом, - сказал улыбаясь Хейнс.
Стивен налил третью чашку, слегка закрасив ложечкой чая густое жирное молоко. Бык Маллиган выудил из кармана флорин и, повертев его в пальцах, воскликнул: - О, чудо!
Он пододвинул флорин по столу к старушке, приговаривая: - Радость моя, для тебя все, что имею, отдам.
Стивен вложил монету в ее нежадную руку.
- За нами еще два пенса, - заметил он.
- Это не к спеху, сэр, - уверяла она, убирая монету. - Совсем не к спеху. Всего вам доброго, сэр.
Поклонившись, она ушла, напутствуемая нежным речитативом Быка Маллигана: - Я бы с восторгом весь мир К милым повергнул стопам.
- Что до меня, - заметил Хейнс, поднимаясь, - то я должен сегодня посетить вашу национальную библиотеку.
- Сперва поплавать, - заявил Бык Маллиган.
И пояснил, обращаясь к Хейнсу: - Оный нечистый бард имеет правило мыться один раз в месяц.
- Всю Ирландию омывает Гольфстрим, - промолвил Стивен, поливая хлеб струйкой меда.
Хейнс отозвался из угла, легким узлом повязывая шейный платок под открытым воротом спортивной рубашки: - Я буду собирать ваши изречения, если вы позволите.
Обращено ко мне. Они моются, банятся, оттираются. Жагала сраму. Совесть. А пятно все на месте.
- Это отлично сказано, что треснувшее зеркало служанки - символ ирландского искусства.
Бык Маллиган, толкнув Стивена ногой под столом, задушевно пообещал: - Погодите, Хейнс, вот вы еще послушаете его о Гамлете.
- Нет, я в самом деле намерен, - продолжил Хейнс, обращаясь к Стивену. - Я как раз думал на эту тему, когда пришло это ветхое создание.
- А я что-нибудь заработаю на этом? - спросил Стивен.
Хейнс рассмеялся и сказал, снимая мягкую серую шляпу с крюка, на котором была подвешена койка: - Чего не знаю, того не знаю.
Неторопливо он направился к двери. Бык Маллиган перегнулся к Стивену и грубо, с нажимом прошипел: - Не можешь без своих штучек. Для чего ты это ему?
- А что? - возразил Стивен. - Задача - раздобыть денег. У кого? У него или у молочницы. По-моему, орел или решка.
- Я про тебя ему уши прожужжал, - не отставал Бык Маллиган, - а тут извольте, ты со своим вшивым злопамятством да замогильными иезуитскими шуточками.
- У меня нет особой надежды, - заметил Стивен, - как на него, так и на нее.
Бык Маллиган трагически вздохнул и положил руку Стивену на плечо. - Лишь на меня, Клинк, - произнес он.
И совсем другим голосом добавил: - Честно признаться, я и сам считаю, ты прав. На хрена они, кроме этого, сдались. Чего ты их не морочишь, как я? Пошли они все к ляду. Надо выбираться из этого бардака.
Он встал, важно распустил пояс и совлек с себя свой халат, произнося отрешенным тоном: - И был Маллиган разоблачен от одежд его.
Содержимое карманов он выложил на стол со словами: - Вот тебе твой соплюшник.
И, надевая жесткий воротничок и строптивый галстук, стыдил их и укорял, а с ними и запутавшуюся часовую цепочку. Руки его, нырнув в чемодан, шарили там, покуда он требовал себе чистый носовой платок. Жагала сраму. Клянусь богом, мы же обязаны поддерживать репутацию. Желаю бордовые перчатки и зеленые башмаки. Противоречие. Я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе. Ветреник Малахия. Его говорливые руки метнули мягкий черный снаряд.
- И вот твоя шляпа, в стиле Латинского Квартала.
Стивен поймал ее и надел на голову. Хейнс окликнул их от дверей: - Друзья, вы двигайтесь?
- Я готов, - отозвался Бык Маллиган, идя к двери. - Пошли, Клинк. Кажется, ты уже все доел после нас. Отрешенный и важный, проследовал он к порогу, не без прискорбия сообщая: - И, пойдя вон, плюхнулся с горки.
Стивен, взяв ясеневую тросточку, стоявшую у стены, тронулся за ним следом. Выйдя на лестницу, он притянул неподатливую стальную дверь и запер ее. Гигантский ключ сунул во внутренний карман.
У подножия лестницы Бык Маллиган спросил: - А ты ключ взял?
- Да, он у меня, - отвечал Стивен, перегоняя их.
Он шел вперед. За спиной у себя он слышал, как Бык Маллиган сбивает тяжелым купальным полотенцем верхушки папоротников или трав. - Кланяйтесь, сэр. Да как вы смеете, сэр?
Хейнс взял другую себе и снова защелкнул крышку. Спрятав обратно портсигар, он вынул из жилетного кармана никелированную трутницу, тем же манером раскрыл ее, прикурил и, заслонив язычок пламени ладонью, подставил Стивену.
Хейнс спросил: - А вы платите аренду за башню?
- Двенадцать фунтов, - ответил Бык Маллиган.
- Военному министру, - добавил Стивен через плечо.
Они приостановились, покуда Хейнс разглядывал башню. Потом он заметил: - Зимой унылое зрелище, надо думать. Как она называется, Мартелло?
- Их выстроили по указанию Билли Питта, - сказал Бык Маллиган, - когда с моря угрожали французы. Но наша - это омфал.
- И какие же у вас идеи о Гамлете? - спросил у Стивена Хейнс.
- О нет! - воскликнул страдальчески Бык Маллиган. - Я этого не выдержу, я вам не Фома Аквинат, измысливший пятьдесят пять причин. Дайте мне сперва принять пару кружек.
Он обернулся к Стивену, аккуратно одергивая лимонный жилет: - Тебе ж самому для такого надо не меньше трех, правда, Клинк?
- Это уж столько ждет, - ответил тот равнодушно, - может и еще подождать.
- Вы разжигаете мое любопытство, - любезно заметил Хейнс. - Тут какой-нибудь парадокс?
- Фу! - сказал Маллиган. - Мы уже переросли Уайльда и парадоксы. Все очень просто. Он с помощью алгебры доказывает, что внук Гамлета - дедушка Шекспира, а сам он призрак собственного отца.
- Как-как? - переспросил Хейнс, показывая было на Стивена. - Вот он сам?
Бык Маллиган накинул полотенце на шею наподобие столы патера и, корчась от смеха, шепнул на ухо Стивену: - О, тень Клинка-старшего! Иафет в поисках отца!
- Мы по утрам усталые, - сказал Стивен Хейнсу. - А это довольно долго рассказывать.
Бык Маллиган, снова зашагавший вперед, воздел руки к небу. - Только священная кружка способна развязать Дедалу язык, - объявил он.
- Я хочу сказать, - Хейнс принялся объяснять Стивену на ходу, - эта башня и эти скалы мне чем-то напоминают Эльсинор. “Выступ утеса грозного, нависшего над морем”, не так ли?
Бык Маллиган на миг неожиданно обернулся к Стивену, но ничего не сказал. В этот сверкнувший безмолвный миг Стивен словно увидел свой облик, в пыльном дешевом трауре, рядом с их яркими одеяниями.
- Это удивительная история, - сказал Хейнс, опять останавливая их. Глаза, светлые, как море под свежим ветром, еще светлей, твердые и сторожкие. Правитель морей, он смотрел на юг, через пустынный залив, где лишь маячил смутно на горизонте дымный плюмаж далекого пакетбота да парусник лавировал у банки Маглине.
- Я где-то читал богословское истолкование, - произнес он в задумчивости. - Идея Отца и Сына. Сын, стремящийся к воссоединению с Отцом.
Бык Маллиган немедля изобразил ликующую физиономию с ухмылкою до ушей. Он поглядел на них, блаженно разинув красивый рот, и глаза его, в которых он тут же пригасил всякую мысль, моргали с полоумным весельем. Он помотал туда-сюда болтающейся башкой болванчика, тряся полями круглой панамы, и запел дурашливым, бездумно веселым голосом:
Яюноша странный, каких поискать, Отец мой был птицей, еврейкою - мать. С Иосифом-плотником жить я не стал. Бродяжничал и на Голгофу попал.
Он предостерегающе поднял палец: А кто говорит, я не бог, тем плутам Винца, что творю из воды, я не дам. Пусть пьют они воду, и тайна ясна, Как снова я воду творю из вина.
Быстрым прощальным жестом он подергал за Стивенову тросточку и устремился вперед, к самому краю утеса, хлопая себя по бокам, как будто плавниками или крыльями, готовящимися взлететь, и продолжая свое пение:
Прощай же и речи мои запиши, О том, что воскрес я, вседе расскажи. Мне плоть не помеха, коль скоро я бог, Лечу я на небо... Прощай же, дружок!
Выделывая антраша, он подвигался на их глазах к сорокафутовому провалу, махая крылоподобными руками, легко подскакивая, и шляпа ветреника колыхалась на свежем ветру, доносившем до них его отрывистые птичьи крики.
Хейнс, который посмеивался весьма сдержанно, идя рядом со Стивеном, заметил: - Мне кажется, тут не стоит смеяться. Он сильно богохульствует. Впрочем, я лично не из верующих. С другой стороны, его веселье как-то придает всему безобидность, не правда ли? Как это у него называется? Иосиф-плотник?
- Баллада об Иисусе-шутнике, - буркнул Стивен.
- Так вы это раньше слышали? - спросил Хейнс.
- Каждый день три раза, после еды, - последовал сухой ответ.
- Но вы сами-то не из верующих? - продолжал расспрашивать Хейнс. - Я хочу сказать: верующих в узком смысле слова. Творение из ничего, чудеса, Бог как личность.
- Мне думается, у этого слова всего один смысл, - сказал Стивен.
Остановившись, Хейнс вынул серебряный портсигар с мерцающим зеленым камнем. Нажав на пружину крышки большим пальцем, он раскрыл его и протянул Стивену.
- Спасибо, - отозвался тот, беря сигарету.
—Я, разумеется, британец, —продолжал голос Хейнса, —и мыслю я соответственно. К тому же мне вовсе не хочется увидеть свою страну в руках немецких евреев. Боюсь, что сейчас это главная опасность для нашей нации.
Двое, наблюдая, стояли на краю обрыва — делец и лодочник.
—Плывет в Баллок.
Лодочник с неким пренебрежением кивнул на север залива.
—Там будет саженей пять, —сказал он. —Туда его и вынесет после часу, когда прилив начнется. Нынче девятый день.
Про утопленника. Парус кружит по пустынной бухте, поджидая, когда вынырнет раздутый мешок и обернет к солнцу солью беленное вспученное лицо. А вот и я.
Извилистой тропкой они спустились к неширокому заливчику. Бык Маллиган стоял на камне без пиджака, отшпиленный галстук струился по ветру за плечом. Поблизости от него юноша, держась за выступ скалы, медленно по-лягушачьи разводил зелеными ногами в студенистой толще воды.
—А брат с тобой, Мэйлахи?
—Да нет, он в Уэстмите, у Бэннонов.
—Все еще? Мне Бэннон прислал открытку. Говорит, подцепил себе там одну молоденькую. Фотодевочка, он ее так зовет.
—Заснял, значит? С короткой выдержкой?
Бык Маллиган уселся снять башмаки. Из-за выступа скалы высунулось красное отдувающееся лицо. Пожилой мужчина вылез на камни, вода блестела на его лысине с седоватым венчиком, вода струилась по груди, по брюху, капала с черных мешковатых трусов.
Бык Маллиган посторонился, пропуская его, и, бросив взгляд на Хейнса и Стивена, ногтем большого пальца набожно перекрестил себе лоб, уста и грудную клетку.
—А Сеймур опять в городе, —сказал юноша, ухватившись снова за выступ. —Медицину побоку, решил в армию.
—Да иди ты, —хмыкнул Бык Маллиган.
—На той неделе уже в казарму. А ты знаешь ту рыженькую из Карлайла, Лили?
—Прошлый вечер на пирсе с ним обнимался. У папаши денег до черта.
—Может, она залетела?
—Это ты Сеймура спроси.
—Сеймур — кровопускающий офицер! —объявил Бык Маллиган.
Кивнув самому себе, он стянул с ног брюки, выпрямился и изрек избитую истину:
—Рыжие бабы блудливы как козы.
Встревоженно оборвав, принялся щупать свои бока под вздувшейся от ветра рубашкой.
—У меня нет двенадцатого ребра, —возопил он. —Я Uebermensch [сверхчеловек (нем.)]. Беззубый Клинк и я, мы сверхчеловеки.
Он выпутался из рубашки и кинул ее к вороху остальной одежды.
—Здесь залезаешь, Мэйлахи?
—Ага. Дай-ка местечко на кровати.
Юноша в воде оттолкнулся назад и в два сильных, ровных гребка выплыл на середину заливчика. Хейнс с сигаретой присел на камень.
—А вы не будете? - спросил Бык Маллиган.
—Попозже, - отвечал Хейнс. - После завтрака не сразу.
—Я ухожу, Маллиган, - сказал он.
—А дай-ка тот ключ, Клинк, - сказал Бык Маллиган, - мою рубашку прижать.
Стивен протянул ему ключ. Бык Маллиган положил его на ворох одежды.
—И двухпенсовик на пинту. Кидай туда же.
Стивен кинул два пенса на мягкий ворох. Одеваются, раздеваются. Бык Маллиган, выпрямившись, сложив перед грудью руки, торжественно произнес:
—Крадущий у бедного дает взаймы Господу. Так говорил Заратустра.
Жирное тело нырнуло в воду.
—Еще увидимся, - сказал Хейнс, повернувшись к уходящему Стивену и улыбаясь необузданности ирландцев.
Бычьих рогов, конских копыт и улыбки сакса.
—В “Корабле”! - крикнул Бык Маллиган. - В полпервого.
—Ладно, - ответил Стивен.
Он шел по тропинке, что вилась вверх.
Uliata rutilantium / Turma circumdet. / lubilantium te virginum.
Седой нимб священника за скалой, куда тот скромно удалился для одевания. Сегодня я не буду здесь ночевать. Домой идти тоже не могу.
Зов, протяжный и мелодичный, донесся до него с моря. На повороте тропинки он помахал рукой. Голос донесся снова. Лоснящаяся темная голова, тюленья, далеко от берега, круглая.
Захватчик.
Открою вам, Что рад бы сам Я невидимкой стать.