I've Got a Little List · У меня есть маленький список

English

The Lord High Executioner’s list has been compiled “on the offchance,” in case, because you never can tell. Students of rhetorical forms, of which the List ought to head the list, call this kind of compilation a “maybe, maybe.” It belongs with the sort of wishes you would make if you had three, or the number of women you might hope to seduce if you were rich, handsome, famous, young, unafraid, and the women were still alive and lonely. Or, if you were Captain Bligh, the books you would choose to be marooned with, or if you were Mr. Saturday Night, the jokes you would tell as a stand-up comic, the roles you would play if you were Sir Oliver Richardson, the renowned thespian. Since most of these “maybes” are “never, nevers,” it should be clear that some lists are actually counterfactual, like daydreams, and require the subjunctive. However, the Lord High Executioner is dealing in possibilities which are quite real, if by real we mean “staged.” “There’s the pestilential nuisances who write for autographs.” (The subjectverb agreement of this entry is terrible and taxes poetic license to the limit however, the list of poetic licenses is rather a long one. ) Ko-Ko’s collection is also of the kind popularly called “a shit list,” or variously “a hit list,” “the list of Adrian Messenger,” “the ten most wanted,” and so on. Schindler’s list is not a shit list, but its contrary, a shinola list.

Otherwise, the form is the same. Ko-Ko’s hit list has another quality. The Mikado ran for more than six hundred nights following its opening at the Savoy on March 14, 1885, and has been performed many thousands of times since. It amuses directors to revise Titipu’s roll of candidates by replacing out-of-date targets with the names and characteristics of victims more suitable to changing times and places (a little local reference is always good for a laugh). (Nixon was a popular substitution until bumped by Ross Perot. ) In sum, there is nothing sacred about the entries, only the list’s directing principle is immortal (and the tune, of course) ; which is rather a good thing, for otherwise we might be reluctant to put on The Mikado today, because the song’s second stanza begins:

And that nigger serenader, and the others of his race,
And the piano-organist — I've got him on the list!

We shall probably want to choose motorcyclists for summary removal from the world instead. I’m sure they’d not be missed. Or persons who chew gum and paint their toes. Or talk-show hosts and all their fans. But what about “the lady from the provinces, who dresses like a guy”? We could all happily do without the Politically Correct. By scratching the lady from the provinces off the list, thus not giving offense to transvestites, and putting an officer of the language police in her place, we can remain PC and get rid of PC at the same time: “There’s the censor from the feminists, her scissors held on high, who doesn’t think she castrates but would rather like to try.” I think I’ll keep ''that singular anomaly, the lady novelist,“ although lady novelists are no longer singular but as plural as pokeweed, and maintain a literary lobby larger than the Plaza’s Palm Court.

In its relative indifference to the nature of its members, this list of the “unmissed” resembles the yearly competitions for the Worst Dressed or what I would like to see in the Michelin guides: Destinations Worth a Detour to Avoid, daggered from one to three like the rosettes, and certainly changeable, since the number of warning icons Atlantic City may deserve will doubtless change from time to time.

Normally lists are the purposeful coming together of names like starlings to their evening trees. They tend to confer equality on their members, also like starlings in their evening trees. The list of the ten wonders of the world does not imply that the wonder given as #1 (at the front or the top) is # 1. The thousand and three ladies on Don Giovanni’s were each equally enjoyed, the list presumes, all equally loved. The first comestible that comes to mind, when the stomach turns its thoughts to gluttony and gluttony’s groceries, generally heads the shopping list, which has normally no other order than chance associations: you just shook the last grain of salt from the shaker, the ad in the paper says that pork butts are on sale, you’ve had to resort to Kleenex in lieu of toilet paper.

Nowadays, despite our egalitarian and plural society (or perhaps because of it), we are obsessed by hierarchies in the form of lists. There are popular software programs known as “list servers,” which manage electronic mailing lists and document their distribution over the Internet. They can make a list from a mouthful of mush. Nick Hornby’s popcult novel High Fidelity describes characters whose lives are ordered by their love of lists, always superficially evaluative and always the same length: the top five Elvis Costello songs, the top five Cheers episodes, and, like the Lord High Executioner’s list, the first five rock bands that will have to be eliminated come the Musical Revolution. The book’s principal protagonist goes further: he has a list of girlfriends who caused him the greatest grief when they dumped him.

These orders, unlike one’s laundry list, are imaginary. The choices set down are like the interpretations of ink blots, revelatory only of their maker. But if the comforts of mere enumeration are shallow and illusory, so are most comforts. The top six . . . (why be a slave to the five and dime?) . . . the top six illusory comforts are: a Sports Car, a Winning Team, Confession, a Savings Account, a Marriage License, a White-Collar Job, a Ranch House in the Suburbs.

Book lists are often neutrally ordered by the alphabet. Lists of things to do could suggest, by their arrangement, a succession of actions-first this, then that; find nail, shoe horse, win war-but they don’t have to, and they usually don’t: mow lawn, have snooze, buy beer.

The list detaches objects from their place in the world and enumerates them elsewhere. You could list the contents of your pocketbook for a Sunday-supplement article on what ladies carry in their purses. Every year, a few months after Christmas, a sprightly and amusing piece of this kind will appear in the daily paper. The jailer will make such an inventory, slipping small change, charge cards, and other incriminating items into a plastic sack along with his smirk. The seven objects most usually found are: Roll of Tums, Out-of-Date Address Book, Business Card of a Manufacturer of Glass Brick, Key to Lover’s Apartment, Note to Lover from Lover’s Mum Substantiating Lover’s Unhappiness with Lover’s Spouse, Unpaid Parking Ticket, Canadian Dime.

Sometimes a book dealer will shelve his books according to the first letter of their subject, and, within that, by author’s name. This gives the ordering a hierarchy. Then the catalogue’s alphabetical structure and the structure of a corresponding state of affairs in the shop will be the same. Such lists function like road maps, where cities and towns with their coordinates are enumerated on the flaps.

As my need for an item arises, I may put it on my list in the order in which I shop at the supermarket: produce first, for instance, lettuce before onions, meat before crackers, cat food before bleach, soap before shoelaces. Notice that this is not the same as book by subject, then alphabetically by author, because one arrangement does not logically have to precede the other.

Lists are juxtapositions, and exhibit many of the qualities of collage. The names which appear on them lack their normal syntactical companions. Most lists are terse, minimal, bald; they are reminders, commands, aspirations. We do not trouble to write: one medium head of nice fresh red Boston lettuce, two large slicing tomatoes if ripe, a small bottle of Dr. Bland’s salad dressing but only if it’s in that cute chef-shaped bottle, and so on. We do not describe our New Year’s resolutions or any other things to do in detail: remember to move that Norfolk Island pine out of the sunroom, it needs a northern exposure; or this year try not to swear so fucking much, especially in front of the provost.

Clearly, we face complications. When I write “bleach,” I usually understand myself to mean a certain brand, and when I beg myself to moderate my passions, a terse word or two on the list (drink less, don’t paw) may stand for a thousand dreamlike meditations. Are these subjectivities mutely on the list as well? How do I love thee? Let me count the ways . . . but while the poet is publicly boasting about the depth and breadth and height of her soul’s reach, of the purity of her feelings, and declaiming about a passion she used to spend on saints, perhaps the Kama Sutra best describes her more intimate and private impulses.

Certain words rarely appear on lists (“screw you,” for instance), and here is a list of a few of them: (a) “always,” (b) “if,” (c) “negation,” (d) “halfheartedly,” (e) “Lithuaneousness,” (f) “partially clothed,” (g) “tintinnabulation.” Adjectives of a descriptive kind frequently show up on lists, however: “yellow cheese,” “large eggs,” “skim milk.”

The punctuation most closely associated with lists is the colon, because everything that follows the colon is supposed to form a list. The colon is often an abbreviation for “namely” or “for instance,” but only when there is more than one instance involved. There are thirteen ways of looking at a blackbird, namely . . .

Lists tend to suggest or supply alternatives, and these are not necessarily of things mutually exclusive: how to get spots out or ways to get to Chicago. They supply possibilities: the people who might be interested in hearing you sing, the different kinds of games you could play in a stadium, the uses of a chartreuse ceramic ashtray in the shape of a seashell.

Lists suppress the verb and tend to constantly remind us of their subject, for lists have subjects: the list of fruits to buy at the market, the ruck contained in the pocketbook, the junk for sale in the churchyard Friday morning, the perfumes on the counter, the titles of books about leprosy, the queens of England before Victoria.

Yet the verb lurks like a cur just out of reach of our kick. Most often it takes the form of a command: Buy! Remember! Invite! Do! Write! Thank! Imprison! Proposition! However, since the command itself is never set down, the list feigns passivity and politeness.

When we write the word “Kleenex” on an envelope flap, we haven’t achieved a list yet, though we may have begun to make one. Two needs—‘Kleenex,’ ‘cauliflower’—merely make a misfitting pair, while ‘Kleenex,’ ‘cauliflower,’ and ‘catnip’ record an incoherent plurality. However, alliteration calls attention to the numerousness of the trio, and I think that with four we can say we have a list. Now things can be added to it, whereas before, while we could write “cauliflower” beside “Kleenex,” we couldn’t add “cauliflower” to a list, since we didn’t have one yet. Niceties of this sort give great pleasure to the logician. As they should.

Having a list, we can properly speak of things being “on” or “off” it. “Kleenex” was not on a list until “catnip” came along. Getting off a list is no easier, certainly, than getting on one, especially if, like a train, the list is moving.

Ko-Ko is perfectly willing to let us substitute appropriate victims in place of

What d’ye call him—Thing’em-bob, and likewise... What’s-his-name, and also You-know-who— The task of filling up the blanks I'd rather leave to you

but that’s only while the list is a rough draft. People who live in trailer parks would certainly not be missed. They are on God’s list, clearly, for He is always trying to upend them or knock them over with one of His Big Winds. Anyone who ever touched a gun in fun or fury could be bangedy-banged, for all I care, but others might want to be more merciful. Some of us, this very moment, unbeknownst, are being dropped from an invitation list. But when we have executed (to use the appropriate word) the command which is implicit in most lists (Do! Buy! Invite! remember that list?), plopping the bright green bag of frozen peas on top of the spuds, and crossing out parsley too and Cheez Whiz, because they are already in our basket, we might think (having failed to consult our local logician) that the spuds and peas and parsley are no longer on the list; or, as in Ko-Ko’s case, having cut off the Judicial Humorist’s head, that he’s there no more because he’s here no more; but no, even though there is a cross across his name now, and a cross above his grave too, he’s still on the list, which, without changing a line, moves its members and their status in time from “To Be Executed” to “Execute!” to “Executed.” In a similar way, the grocery list becomes the register slip. So the prosecutor can ask you if you had rat poison on your shopping list the day before your wife’s fatal illness, and you are not allowed to reply: “No sir, because I crossed that item off after I bought some.”

Normally, an act or object finagles its way onto a list simply by being written down in the neighborhood of the group or, better yet, finds a place in the column or the queue. It is bad manners to break into the queue or try to take over the capital of the column. Nevertheless, as we know, it happens. To the list “apples,” “oranges,” “lemons,” “limes,” “lighter fluid,” where am I sensibly going to add “grapes”? Surely not after “fluid,” where “AAA batteries” goes. So I squeeze it in above “limes.”

There are certain lists one wants desperately to be on—the Social Register, the high school honor roll, foursomes waiting to tee off at Pebble Beach—and these lists guard their precincts: the names of their members aren’t written on napkins or the backs of envelopes. Getting on these lists is frequently expensive (bribe-style balls have to be thrown, costly caterers called in) or requires a lot of networking, ass kissing, or plain hard honest work (to make the dean’s list, for instance). However, for every desirable one there is another it is essential to avoid, like the roll call way up yonder.

Thus lists have requirements for membership (or getting on), like being thought to be the right sort, and requirements for continuing to be included (or staying on), like paying your dues, and conditions which must be met if you want to be dropped (or removed) , like embracing the Jewish faith. I’ve warned that some lists are impossible to escape. If you were ever Mabel Dodge’s fourth husband, you will always and forever be, though divorce or death overtakes you .

Could we draw up a complete list of lists? No . . . not even of the genre, let alone the species. There are all the shopping lists, just to begin with—groceries, sundries, hardware, drugs—and the Christmas cards you sent—that lot—set over against the few you received, as well as invitations for dinners, birthdays, and receptions, a column of things to do before the party—those disgusting plastic cups to purchase, three dozen paper plates the color of beef blood, candles (do we need four?) ), tapers (steal them from the church), oh yes, and napkins small enough to ensure that at least half a finger will be smeared with sauce. Meanwhile there are appointments to keep, don’t forget, calls to return, and the other notes necessary to jog that part of the mind which plays the role of Memory—pick up dry cleaning. Sure: addresses for next year’s cards or the exhibition opening, the lists which fetch us catalogues, newsletters, charitable solicitations and other scams, through the mail.

And those lists drawn up by scholars, cranks, and other anal-retentives so you won’t have to remember: chronologies of presidents and kings, lists like the principal battles of the Civil War, or your curriculum vitae: your several spouses (but not why), your jobs, clubs—associations—committees, public works, honors, and other lies; and, closely connected, almanacs, desk-wall-pocket calendars, as well as rates and schedules for bus-train-boat-plane, or tides or phases of the moon, or comets and meteoric showers, or simple tables of contents: parts, sections, chapters, verse; best/worst most/least lists of every imaginable act and entity: voice throwers, horse winnings, rain amounts in August, penile dimensions, multiple births, canons of excellence; next, catalogues of books or objets d’art, discographies, antiques, and inventories of household goods for insurance purposes, of the store’s stock, of your wallet upon overnight confinement in the pokey, (remember? I spoke of it before); notebook-type lists like a madam’s clients, their preferences and prices; and then compendia of all kinds: dictionaries, encyclopedias, atlases, telephone and cookbooks, video and Mobil guides, indexes, nearby bed-and-breakfasts; wine lists and honor rolls, restaurant and computer menus, stock and other exchanges, want ads, wish and waiting lists, shits and shinolas (as I said); all sorts of methods and procedures, how-tos by the hundreds, for instance, Roberta Coughlin’s book The Gardener’s Companion, which contains more than three hundred and fifty lists of practical and cultural information, of houseplants which will still live hung in baskets, of Shakespeare’s flowers, daisies pied and violets blue and lady-smocks all silver white and cuckoo-buds of yellow hue“—but let’s get on: vulgar noises that amuse children, ways to placate spouses who are irate because you’ve sent their delicates through the high/hot cycle, how to remove love hickeys in a hurry, persuade some young gentleman to change a tire, make bail, buy a good bagel, find a bathroom in a strange town; what’s more, cook kale—or, to take a different tack, there are rule books and commandments: don’t litter, foul the pathway, commit adultery, pee in the pool; profits and losses too, expenditures and sales, pages of obits, places of worship, programs of cinemas, recaps of TV serials, exhibits at museums, and rosters of teams and volunteers, which isn’t the half—the fourth—the eighth of it . . . of them, I should say . . . of lists.

The libretto of The Mikado begins with a cast of characters, and when Gertrude Stein wrote her little play called “A List,” she carefully lined her characters up in a column along the margin of the action—the action consisting mainly of a list of the phrase “a list.”

Marius. A list. Mabel. A list. Martha. A list. Martha. There is a great variety in the settlement of we claim. We claim and you claim and I claim the same. Martha. A list. Maryas. And a list. Mabel. I have also had great pleasure from a capital letter. Martha. And forget her. Maryas. And respect him. Marius. And neglect them. Mabel. And they collect them as lilies of the valley in this country. Martha. A list.

(“A List.” A Stein Reader, edited by Ulla Dydo. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1984, p. 401)

My moving van is parked outside. I need to make a list of the liftable contents of this domicile. My list will transform the relationship the house’s furniture has to walls and floors from one of feet and inches, shoes and fingers, to a temporally neutral column of names (like Martha, Maryas, Mabel, and Marius). If I pretend to be Homer praising the heroes who came to make war on Troy, I am likely to arrange my song so that it shows who volunteered first, who second, and so on, giving a temporal meaning to the series which it might not ordinarily have. If I am making an action into a list, I shall have to divide it the way the flight of Zeno’s arrow was divided, the way a camera would record it, because a camera is a list maker, the film nothing but a series of shots in the order of their snapping. My list might then suggest how I shall encounter dwellings on a stroll, or how I shall remember having passed them in Calvina’s lovely prose.

The man who knows by heart how [the city of] Zora is made, if he is unable to sleep at night, can imagine he is walking along the streets and he remembers the order by which the copper clock follows the barber's striped awning, then the fountain with the nine jets, the astronomer's glass tower, the melon vendor's kiosk, the statue of the hermit and the lion, the Turkish bath, the cafe at the corner, the alley that leads to the harbor.

(Invisible Cities, translated by William Weaver. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974, p. 15)

I have wandered into the literary part of town before I intended to, but the list is often just such a little tour, as it is at the opening of Juan Goytisolo’s extraordinary novel, a novel made of lists, The Virtues of the Solitary Bird, where the infamous apparition, the monster pictured by Felician Rops as the Sower of Discord, materializes and makes its slow clogshod way through the grounds and lobby of an otherwise unnamed hotel-hospital-spa (but only, as apparitions must, subjunctively):

... had it entered like everyone else through the arch of the carriage gate, crossed the little courtyard with nineteenthcentury bathtubs ingeniously planted with perennials, proceeded toward the staircase and its gas lamps of outworn majesty, opened the door giving access to our ravaged and destroyed kingdom, paid sixty-five francs to the blonde cashier who gave out tickets, little individual bars of soap, shampoo, and other beauty products and aids to bodily cleanliness...

(The Virtues of the Solitary Bird, translated by Helen Lane. London: Serpent’s Tail, 1991, p. 11)

Had it entered . . . But did it? What do apparitions do?

There are philosophers who believe that our experienced reality forms a temporal list. It is a series of impressions, or complexes of impressions, which can only be recorded: this, this, this.

To sum up so far (to make a little list): when we are confronted with a list, we have to ask what the purpose of the list is, for a list is a purposeful collection. Then we have to wonder whether the list is spacially or temporally ordered or is neutral and loose in that regard. Next, we need to know whether whatever order the list has is mirrored in the things the list is a list of. Does it possess an isomorphic formality with elements outside itself? Beyond that, we have to find out where the weight of importance lies: is it in the things listed? is it in the words listed? or do both matter, and if so, to what degree? In short, is it a List of Ts or an L of Things? Finally, we must determine whether there are any other principles ordering the list apart from space-time ones, and if so, what these are. Lists of dates are obviously chronological; dictionaries are alphabetical; but when John Donne writes of death that it is a “slave to fate, chance, kings, and desperate men,” sound and meter as well as meaning, structured in terms of high/low pairs, are determining the line (fate high, chance low, kings high, desperate men as low as you can get).

In addition to internal order, external relations, and aim, lists have entrance requirements (how do you get on?) and expulsion principles (getting left off, crossed off, or checked off). Lists are either open-ended (the state capitals you have visited), incomplete (birds of North America), variable (contents of a closet), or closed (books you read last year); they are finite (Aunt Millie—a beachboy-for Christmas) or infinite (even numbers, also odd), definite (three small Granny Smith apples) or vague (something for dinner). Finally, a list creates a site, something like the logician’s universe of discourse, a place where everything on the list can coexist, a common space.

Jorge Luis Borges refers to a “certain Chinese encyclopedia” which says that

animals are divided into (a) those that belong to the emperor; (b) embalmed ones; (c) those that are trained; (d) suckling pigs; (e) mermaids; (f) fabulous ones; (g) stray dogs; (h) those that are included in this classification; (i) those that tremble as if they were mad; U) innumerable ones; (k) those drawn with a very fine camel's-hair brush; (I) et cetera; (m) those that have just broken the flower vase; (n) those that at a distance resemble flies.

(Selected Non-Fictions, by Jorge Luis Borges, edited by Eliot Weinberger. New York: Viking Press, 1999, p. 231)

Michel Foucault, who makes some interesting comments on this list at the beginning of his book The Order of Things, says we cannot imagine the kind of place where these animals could be brought together and sorted out. There is no peaceable kingdom for them. The site is impossible to conceive.

It is certainly true that this list deliberately contains heteronomous groups of more than one sort. In the first place, its classes are not exclusive. Animals belonging to the emperor (a) might be trained (c) or embalmed (b). Redundancy is likely, as if my grocery list asked for bread as well as anything on sale. Suckling pigs and stray dogs are grouped with painted or fabulous ones in such a way as to deny the overriding importance of another distinction: that between real and imaginary, for instance, or alive and dead, as if my market list included not only milk but the nectar of the gods and three dipperfuls from the Fountain of Youth. Borges’ list is so messy we cannot define its entrance requirements. It also includes categories which attack the logical structure of every list. Suppose my grocery list included “and so on” or “another of the same”? Q) “innumerable” suggests animals which in fact can’t be listed, while (h) those “included in this classification” allows many to get in twice. Creatures that have (m) “just broken the flower vase” get on the list, but then must be taken off again because, as time passes, they will no longer have “just” broken it. A variation of this category might be six already eaten eggs, or one-half of a watermelon the moment before a fly lands on it. (k) animals “drawn with a very fine camel’s-hair brush” expresses a quirk or whim—the bristles of the camel’s-hair brush cannot be coarse-as if I would buy tomato soup only in a dented can. Finally, (n) those animals “that at a distance resemble flies” introduces dangerous subjective and relativistic elements. Elephants, seen from far enough away, will look like flies, while flies won’t look like flies through a powerful microscope.

Yet this list has a site after all, I think, and has been cunningly put together by Borges to create one. Every entry discloses something about our principles of classification by violating several of them. And if its items violated all possible principles, we could say the list was “exhaustive.” However, there are no negations on Borges’ list—“animals not the totemic emblem of a football team,” for instance—or, after all, any entry for “man.”

Some lists list. Other lists list examples of what they wish to list. Suppose that on the surface of my shopping list there is a spot of cooking oil, a smear of jam, some bacon grease. This set of “fingerprints” is not a real list, but an inadvertent demonstration of what might be named on the real list. Foucault points out that on Borges’ list only the names can be brought together, never their referents; but he fails to observe that in fact these categories belong together because by not belonging together they reveal another set of things (illogicalities) which do. Listing is a fundamental literary strategy. It occurs constantly, and only occasionally draws attention to itself. It can be so brief as almost not to be there. “Alex went to the bank, to the casino, and to the dogs, in one day.” It can be so prominent it proclaims itself as some fictional reality’s single ordering device.

Here is Juan Goytisolo’s apparitional figure again, still slogging through the subjunctive:

... then had the clogs cautiously placed themselves on the lower steps broadening the field of vision of the figure and, at the same time, that of the overawed spectators, a big loose tunic over its filiform extremities, pouches or petticoats with dozens of dolls, a floating lilac-and-rose-colored cape in which its face was enveloped as in a flag... its movements were viciously languid, perhaps beneath the veil or the tangled locks... it was now taking in the lounge, the seats to one side covered with worn red oilcloth, Second Empire gas lamps, wall paintings of Near Eastern landscapes, green hills, horsemen, silhouettes with burnooses and haiques, a spiky minaret of a mosque, a half moon white as snow, a scene full of atmosphere, nostalgically familiar to our spirited lovers for a day, composed... by a great artist, a discreet regular of those baths devoted to the bliss and cleanliness of the body, before, long before we, even the most intrepid veterans among us, had become initiates of the rites and ceremonies of the temple, had sought the tenderness lying in wait in the pupils of the tiger, that luminous and brutal ecstatic escape from the suffocating squalor of our lives, paradise, a flaming and fleeting paradise like all the edens of the world...

(Virtues of the Solitary Bird, p. 12)

The garb of a ghost merges with a list of things in the allegedly real world only to slip into another of things in a painted one, and these lists lead to a list of the painted world’s qualities, and so on.

The list is a natural form for poems like François Villon’s Legacy, but the lines of many of his ballads are hung like clothes from the pole of the list’s purpose:

I know flies in the milk, I know men by their clothes, I know good from bad weather, I know fruit by its color, I know trees by their sap, I know when all is the same, I know who's busy or idle, I know all, save myself.

(from “Ballad of Small Talk,” translated by Anthony Bonner)

His ballads concerning the lords and ladies of bygone times are lists almost by nature, so that it hardly matters who composes them. Certainly, the fall of the high and mighty is a medieval formula. Here is John Skelton playing at it.

Why, what cam of Alexander the greate? Or els of stronge Sampson, who can tell? Were not wormes ordeyned theyr flesh to frete? And of Salomon, that was of wyt the well? Absolon profferyd his hearte for to sell, Yet for al his bewte wormys ete him also; And I but late in honour dyd excel, Et, ecce, nunc in pulvere dormio!

(from “On the Death of the Noble Prince, Kynge Edward the Fourth”) The memory of ladies lost is not confined to Villon or to such long-ago times. William Carlos Williams carries on the tradition:

There was Margaret of the big breasts and daring eyes who carried her head, where her small brain rattled, as the mind might wish, at the best, to be carried. There was Lucille, gold hair and blue eyes, very straight, who to the amazement of many, married a saloon keeper and lost her modesty. There was loving Alma, who wrote a steady hand, whose mouth never wished for relief. And the cold Nancy, with small firm breasts You remember? a high forehead, she who never smiled more than was sufficient but whose broad mouth was icy with pleasure startling the back and knees!

(from Paterson. New York: New Directions, 1963, section III, p. 192)

Strolling, remembering women, bequeathing properties, determining fates, bemoaning greatness fallen once again to dust: such pastimes are so listlike the form need not be specified, merely announced. The qualities I might want to credit an apple—its tart juice, its crisp white flesh, its slick red skin, its tough stiff stem, and so on—proceed differently according to whether I eat it, peel it, paint it, or simply pick it up. I can compose, then, quite a different object by arranging these properties according to some experiential order (where shape, stem, color, and skin would come together), than by adhering to the order of analysis (flesh, juice, skin, stem), or by following some further scheme of the rhetorical, decorative, or hierarchical kind.

The list is the fundamental rhetorical form for creating a sense of abundance, overflow, excess. We find it so used in writers with an appetite for life from Rabelais and Cervantes, or from Burton and Browne, to Barth and Elkin. Why be merely thirsty when you can brag, like Grangousier (in Jacques LeClercq’s version): “I wet, I dampen, I moisten, I humect my gullet. I drink—and all for fear of dying of aridity!“ Our list, in this case, is not so much one of alternative actions but of possible words—a sequence of synonyms—the wealth of words suggesting an abundance of satisfaction. Desire is never dampened by its dampening, but only grows greater, and its object is not consumed by its consumption but is multiplied, and pleasure is not lessened but made boundless. None of this is true in life, another reason why the page is to be preferred.

Our aforementioned Greatgullet loved to slake his thirst so much he sought after salted meats to increase his need.

Thus he was ordinarily well provided with hams from Mainz in Westphalia and Bayonne in Gascony; with oxtongues and chitterlings in season; with salted beef and sausages galore—not from Bologna, for he feared the Italian poisoner as a curer of bacon, but from Bigorre, Longaulnay, Brenne, and Rouergue, all places nearer home. Bologna may not have gotten on the list of sources for Grangousier's meats, but it did get on the list of words. "I love Anne, not Phyllis, Margaret not Marion, Kate not Jane, and am indifferent to Mary, Rose, and Carolyn." The list of the beloved is three loves long; the list of names is nine.

Like the scholastics whom they are kidding, Montaigne, Burton, and Browne are fond of citation. You doubt that a child can take eleven months to come to term? Rabelais produces authorities beyond count, including Hippocrates, Pliny, Plautus, Marcus Varro, Aristotle, Aulus Gellius, Servius, Justinian, and “a thousand other authorities”—an exemplary list.

Thomas Hobbes, who thinks so little of the scholastics he’ll not bother to make fun of them, nevertheless uses the list with great effect, both as a weapon of his skepticism and as a demonstration of the absurdities he is attacking. Here is one of the great lists in our language, one of admirable wealth and energy, and one of overwhelming persuasive power.

And for that part of Religion, which consisteth in opinions concerning the nature of Powers Invisible, there is almost nothing that has a name, that has not been voted a God, or a Daemon. The unformed matter of the World, was a God, by the name of Chaos. The Heaven, the Ocean, the Planets, the Fire, the Earth, the Winds, were so many Gods. Men, Women, a Bird, a Crocodile, a Calf, a Dogge, a Snake, an Onion, a Leeke, Deified. Besides, that they filled almost all places, with spirits called Daemons: the plains, with Pan, and Panises, or Satyres; the Woods, with Fawnes, and Nymphs; the Sea, with Tritons, and other Nymphs. every River, and Fountayn, with a Ghost of his name, and with Nymphs; every house, with its Lares, or Familiars; every man, with his Genius; Hell, with Ghosts, and Spirits, as the Jews did. They have also ascribed Divinity, and built Temples to meer Accidents, and Qualities; such as are Time, Night, Day, Peace, Concord, Love, Contention, Vertue, Honor; and what else

(Leviathan, part I, chapter 12)

Among the more admirable kinds of lists is the menu, and among the many memorable moments in Robert Coover’s novel Finocchio in Venice is the meal which Professor Pinocchio nibbles at on the first evening of his arrival in Venice. He has been led to the Gambera Rosso by his hotel proprietor, who, though protesting that he is a bit off his feed, nevertheless manages to devour a nice long list of goodies, and by the hotel’s porter, whose appetite has been whetted by work and a liberal tip. This roll call is interrupted by commentary, as long ones often need to be.

[The porter] proceeded to devour monumental quantities of tortellini and cannelloni, penne all'arrabbiata, rich and tangy, spaghetti with salt pork and peppers, heaps of thick chewy gnocchi made from cornmeal, tender pasticcio layered with baked radicchio from Treviso, pickled spleen and cooked tendons (or nervetti, as they call them here, "little nerves," slick and translucent as hospital tubing), bowls of risi e bisi and sliced stuffed esophagus (the professor skipped this one), fennel rolled in cured beef, and breaded meatballs with eggplant alia parmigiana. His doctor unfortunately having put him on a strict regimen... he was denied.... the pleasures of the fish course, but he was able, in all good conscience, to round off his evening's repast with a dish of calf's liver alia veneziana, wild hare in wine sauce with a homely garnishing of baby cocks, beef brains, pheasants, and veal marrow, a small suckling lamb smothered in kiwi fruit, sage, and toasted almonds, and a kind of fricassee of partridges, rabbits, frogs, lizards, and dried paradise grapes, said to be another famous specialty of the house and particularly recommended for persons on stringent diets.

(Pinocchio in Venice. New York: Simon and Schuster, 1991, p. 34)

If we put all these rich words in our mouth, we shall dine well indeed, and conclude by exclaiming, as the porter does, “I’m as full as an egg.”

No list of lists can pretend to be complete that hasn’t one of Whitman’s on it; however, just as the poet’s frequent commands are pointless and unnecessary—“Flow on, river! flow with the flood-tide, and ebb with the ebb-tide! “—and followed by exclamation points as if something wondrous were being urged, his lists aren’t always like the incantatory opening of ”Out of the Cradle Endlessly Rocking,“ but are sometimes merely long, lame, and dull. “A Song for Occupations” has a list that begins

House-building, measuring, sawing the boards, Blacksmithing, glass-blowing, nail-making, coopering, tin-roofing, shingle-dressing, Ship-joining, dock-building, fish-curing, flagging of sidewalks by flaggers...

and continues with a diligence that never flags:

The cotton-bale, the stevedore's hook, the saw and buck of the sawyer, the mould of the moulder, the working-knife of the butcher, the ice-saw, and all the work with Ice...

line after—altogether—thirty very long lines, each lamer than the one before:

The men and the work of the men on ferries, railroads, coasters, fish-boats, canals...

until it concludes (the list but not the poem) with unintended humor (in addition to its leaden echo):

I do not affirm that what you see beyond is futile, I do not advise you to stop, I do not say leadings you thought great are not great, But I say that none lead to greater than these lead to.

(“A Song for Occupations,” Library of America, Poetry and Prose, pp. 360-62)

As for rodomontade, what else is the braggart but a list maker (unless he does dances in the end zone, his fine opinion of himself nothing beyond muscle), just as slanging matches are a measure of street toughness and verbal inventiveness, where each side hurls at the other a steady stream of names. In The Sot-Weed Factor, when the whores go at it, two hundred twenty-nine nasty names are traded—English answered by French in increasingly hoarse howls.

When it comes to bluster, no one can blow wind better than Carlyle, whose work moves through its lists like a train through a tunnel—in the dark, surrounded by cinders, smoke, boiler steam, and whistle-shrieks. Apostrophes, too, are one of his specialties, and he continues to love colons, exclamation points, and compound nouns, and to knight his nouns with capital letters in the German manner.

Frightful to all men is Death; from of old named King of Terrors. Our little compact home of an Existence, where we dwelt complaining, yet as in a home, is passing, in dark agonies, into an Unknown of Separation, Foreignness, unconditioned Possibility. The Heathen Emperor asks of his soul: Into what places art thou now departing? The Catholic King must answer: To the Judgment-bar of the Most High God! Yes, it is a summing-up of Life; a final settling, and giving-in the "account of the deeds done in the body": they are done now; and lie there unalterable, and do bear their fruits, long as Eternity shall last.

(The French Revolution, bk. I, chap. 4)

Is it stretching our example to claim this is a list? As most things are in Carlyle, the structure of the list is obscure, yet there with a vengeance. It is a list of Death’s names or properties.

King of Terrors Unknown of Separation Foreignness Unconditioned Possibility the Judgment-bar a summing-up of Life a final settling the "account of the deeds done in the body" (as long as) Eternity (shall last)

But only on the right list, where all things, when they pass away, pass to—the Book of the Dead; since to leave the list is to leave life, and not because life is one damn thing after another, as has sometimes been said, but because it is a list of things that come to an end.

Ko-Ko’s claim to the contrary notwithstanding, it really doesn’t matter whom you put upon the list—on the list they’re never missed.

Русский

Перевод: Almaz × glm-5.2-fast

Список Верховного Палача был составлен «на всякий случай» — в запас, потому что никогда не знаешь наверняка. Исследователи риторических фигур, коим Список подобает возглавлять списки, называют подобного рода компиляции «авось, авось». Они стоят в одном ряду с теми желаниями, которые вы загадали бы, имей вы три, или с тем числом женщин, которых вы могли бы надеяться соблазнить, будь вы богаты, красивы, знамениты, молоды, бесстрашны — а женщины всё ещё живы и одиноки. Или, будь вы капитаном Блаем, книги, которые вы выбрали бы для одиночного изгнания; или, будь вы мистером Субботним Вечером, шутки, которые вы отпускали бы в роли стендап-комика; роли, которые вы играли бы, будь вы сэром Оливером Ричардсоном, прославленным актером. Поскольку большинство этих «возможно» на деле оборачиваются «никогда, никогда», должно быть ясно, что некоторые списки фактически контрфактичны, как дневные грезы, и требуют сослагательного наклонения. Однако Главный палач оперирует возможностями, которые вполне реальны — если под реальным мы подразумеваем «постановочное». «Есть эти несносные зануды, что клянчат автографы». (Согласование подлежащего со сказуемым в этой строке ужасное и напрягает поэтическую вольность до предела; впрочем, список поэтических вольностей довольно длинен.) Коллекция Ко-Ко относится к тому разряду, что в народе кличут «дерьмовым списком», а равно — «расстрельным списком», «списком Адриана Мессенджера», «десяткой самых разыскиваемых» — и так далее. Список Шиндлера — не дерьмовый список, а прямо ему противоположный — гуталиновый список.

В остальном форма всё та же. Расстрельный список Ко-Ко обладает еще одним свойством. «Микадо» не сходил со сцены более шестисот ночей подряд после премьеры в «Савой» 14 марта 1885 года и с тех пор его сыграли многие тысячи раз. Режиссеров забавляет пересматривать список кандидатов из Типиту, заменяя устаревшие мишени именами и свойствами жертв, более подходящими для меняющихся времен и мест (немного местной актуальности всегда вызывает смех). (Никсон был популярной заменой, пока его не сменил Росс Перо.) Одним словом, в самих кандидатах нет ничего священного — бессмертен лишь руководящий принцип списка (и, конечно, мелодия); что весьма кстати, ибо иначе мы, пожалуй, поостереглись бы ставить «Микадо» сегодня, поскольку второй куплет песни начинается так:

«И этот черномазый серенадист, и прочие из его расы, / И шарманщик — он у меня в списке!»

Пожалуй, вместо них нам захочется выбрать мотоциклистов для скорой расправы. Уверен, их никто и не заметит. Или те, кто жует жвачку и красит ногти на ногах. Или ведущих ток-шоу — вместе со всеми их фанатами. Но как быть с «провинциалкой, что наряжается парнем»? Мы все были бы счастливы обойтись без Политкорректности. Вычеркнув провинциалку из списка — и тем самым не давая повода для обиды трансвеститам, — и посадив на её место офицера языковой полиции, мы можем оставаться ПК и избавиться от ПК одновременно: «Есть цензорша от феминисток, она высоко держит свои ножницы, она не думает, что оскопляет, — но не прочь попробовать». Думаю, я оставлю «эту странную аномалию, леди-романистку», хотя леди-романистки давно уже не единичны, а плодятся как сорняки, и держат литературное лобби покрупнее, чем Палм-корт отеля «Плаза».

При относительном безразличии к природе своих членов этот список «незамеченных» сродни ежегодным конкурсам на самый нелепый наряд или тому, что мне хотелось бы видеть в путеводителях «Мишлен»: «Места, ради объезда которых стоит сделать крюк», отмеченные кинжалами от одного до трех, подобно розеткам, и, безусловно, изменчивый, поскольку количество предупреждающих значков, которых может заслуживать Атлантик-Сити, несомненно, будет меняться время от времени.

Обычно списки — это целенаправленное собрание имён, подобное тому, как скворцы слетаются на вечерние деревья. Они склонны наделять равенством своих членов — точно так же, как скворцы в своих вечерних деревьях. Список десяти чудес света не означает, что чудо под номером 1 (в начале или на самом верху) — и в самом деле номер 1. Тысячу трех дам из своего списка Дон Жуан, как полагает сам список, вкушал в равной мере — и всех любил равно. Первый съестной припас, что приходит на ум, когда желудок обращает свои мысли к чревоугодию и чревоугодным припасам, обычно возглавляет список покупок, не имеющий, как правило, иного порядка, помимо случайных ассоциаций: вы только что вытряхнули последнюю крупинку соли из солонки, реклама в газете извещает о распродаже свиных задков, а вам пришлось пустить в ход салфетки «Клинекс» взамен туалетной бумаги.

В наши дни, несмотря на наше эгалитарное и плюралистическое общество (а возможно, именно благодаря ему), мы одержимы иерархиями в виде списков. Существуют популярные программы, известные как «листсерверы», которые управляют списками рассылки и документируют их распространение через Интернет. Они способны состряпать список изо рта, полного каши. В романе Ника Хорнби «Hi-Fi» описаны персонажи, чья жизнь определена страстью к спискам — всегда поверхностно-оценочным и всегда одинаковой длины: пять лучших песен Элвиса Костелло, пять лучших серий «Весёлой компании» и, подобно списку Верховного Палача, первые пять рок-групп, которые предстоит ликвидировать с наступлением Музыкальной Революции. Главный герой книги идет еще дальше: у него имеется список подружек, которые причинили ему наибольшую боль, когда посылали его.

Эти списки, в отличие от списка грязного белья, — воображаемые. Сделанный выбор подобен толкованиям пятен Роршаха: они выдают лишь того, кто их производит. Но если утешение, что дарует простое перечисление, поверхностно и иллюзорно — то таково и большинство утешений. Шестерка лидеров. (зачем быть рабом пятёрок и десяток?) шесть главных мнимых утешений таковы: спортивный автомобиль, победившая команда, чистосердечное признание, сберегательный счет, свидетельство о браке, работа в белом воротничке и ранчо в пригороде.

Книжные списки часто выстраивают по алфавиту — безо всякой оценки. Списки дел благодаря своему порядку могли бы предполагать череду действий — сперва это, потом то: найди гвоздь, подкуй коня, выиграй войну, — но это не обязательно, да они обычно и не предполагают: скоси лужайку, вздремни, купи пива.

Список вырывает предметы из их места в мире и пересчитывает их где-то в ином пространстве. Вы могли бы перечислить содержимое своего ридикюля для воскресного приложения о том, что дамы носят в своих сумочках. Ежегодно, через пару месяцев после Рождества, в ежедневной газете появляется бойкая и забавная статейка такого рода. Тюремщик составит подобную опись, пряча мелочь, кредитки и прочие улики в пластиковый пакет вместе со своей ухмылкой. Семь чаще всего обнаруживаемых предметов таковы: рулончик антацидных таблеток «Тамс», устаревшая адресная книжка, визитная карточка производителя стеклянного кирпича, ключ от квартиры любовника, записка любовнику от мамаши любовника, подтверждающая недовольство любовника своей законной супругой, неоплаченный штраф за парковку и канадская десятицентовая монета.

Иногда книжный торговец расставляет книги по первой букве их темы, а в её пределах — по фамилии автора. Это наделяет порядок иерархией. Тогда алфавитная структура каталога и структура соответствующего положения дел в магазине совпадут. Такие списки выполняют функцию дорожных карт, где на отворотах перечислены города и местечки с их координатами.

Когда возникает нужда в какой-либо вещи, я могу внести её в список в том порядке, в каком хожу по супермаркету: сперва, скажем, овощи-фрукты, салат до лука, мясо до крекеров, кошачий корм до белизны, мыло до шнурков. Заметьте, что это не то же самое, что расстановка книг по темам, а затем по алфавиту — по авторам, поскольку одно расположение логически не обязано предшествовать другому.

Списки — это соположения, и они обнаруживают множество свойств коллажа. Имена, значащиеся в них, лишены своих привычных синтаксических спутников. Большинство списков кратки, минимальны, лысы; это напоминания, приказы, устремления. Мы не утруждаем себя тем, чтобы записывать: один средний кочан свежего красного бостонского салата-латука, два крупных нарезных помидора, если спелые, маленькую бутылочку соусной заправки доктора Бланда, но только если она в той милой бутылочке в виде повара, и так далее. Мы не описываем подробно свои новогодние обещания или какие-либо иные планы: не забыть перенести ту норфолкскую араукарию из солнечной веранды, ей нужно северное окно; или в этом году постараться не ругаться так чёртовски часто, особенно в присутствии проректора.

Очевидно, нас ждут осложнения. Когда я пишу «белизна», я обычно имею в виду определённый бренд, а когда уговариваю себя умерить страсти, пара лаконичных слов в списке («меньше пей», «не лапай») могут заменить тысячи сновидческих размышлений. Эти субъективности тоже безмолвно фигурируют в списке? Как я люблю тебя? Позволь мне перечесть эти способы. но пока поэтесса на людях кичится глубиной, широтой и высотой устремлений своей души, чистотой своих чувств и громогласно вещает о страсти, прежде растрачиваемой ею на святых, — её куда более сокровенные и тайные побуждения, возможно, точнее всего описывает «Камасутра».

Некоторые слова редко попадают в списки (например, «отвали»), и вот список некоторых из них: (а) «всегда», (б) «если», (в) «отрицание», (г) «вполсилы», (д) «литовианскость», (е) «полуодетость», (ж) «тинтиннабуляция». Однако в списках часто фигурируют описательные прилагательные: «желтый сыр», «крупные яйца», «обезжиренное молоко».

Знак препинания, наиболее тесно связанный со списками, — это двоеточие, поскольку все, что следует за двоеточием, по идее должно образовывать список. Двоеточие часто служит сокращением для «а именно» или «например», но лишь тогда, когда речь идет более чем об одном примере. Существует тринадцать способов посмотреть на дрозда, а именно . . .

Списки, как правило, предлагают или предоставляют альтернативы, причем вовсе не обязательно взаимоисключающие: как вывести пятна или как добраться до Чикаго. Они предоставляют возможности: людей, которым могло бы быть интересно послушать, как вы поете, разные игры, в которые можно сыграть на стадионе, варианты применения фисташковой керамической пепельницы-ракушки.

Списки подавляют глагол и постоянно напоминают нам о своем подлежащем, ведь у списков есть подлежащие: список фруктов, которые нужно купить на рынке, всякая всячина в ридикюле, хлам на распродаже в церковном дворе в пятницу утром, духи на прилавке, названия книг о проказе, королевы Англии до Виктории.

А ведь глагол притаился, как шавка, — прямо за пределами досягаемости нашего пинка. Чаще всего он принимает форму приказания: Покупай! Помни! Приглашай! Делай! Пиши! Благодари! Посади! Приставай! Однако, поскольку само приказание никогда не записывается, список притворяется пассивным и вежливым.

Когда мы пишем слово «Клинекс» на клапане конверта, мы ещё не составили список, хоть, возможно, и положили ему начало. Две потребности — «Клинекс» и «капуста» — образуют лишь нелепую парочку, тогда как «Клинекс», «капуста» и «кошачья мята» фиксируют бессвязное множество. Однако аллитерация привлекает внимание к многочисленности трио, и я полагаю, что с четверкой можно сказать, что у нас есть список. Теперь к этому можно что-то добавить, тогда как прежде, хотя мы и могли написать «капуста» рядом с «Kleenex», мы не могли добавить «капусту» к списку, поскольку такового у нас еще не было. Подобного рода тонкости доставляют логику великое удовольствие. Как и должно быть.

Обзаведясь списком, мы вправе говорить о вещах, которые в него «входят» или из него «выпадают». «Клинекс» не значился в списке, пока не появилась «кошачья мята». Выбыть из списка, разумеется, не легче, чем в него попасть, особенно если список, как поезд, находится в движении.

Ко-Ко совершенно не прочь позволить нам выбирать подходящие жертвы вместо

Как-бишь-его-там — Как-её-там-штуковина, а равным образом — Как-там-его и, разумеется, Тот-сами-знаете-кто— А вот заполнение этих пробелов я охотно оставил бы на вас

но лишь до тех пор, покуда наш список остается черновым. Обитателей трейлерных парков наверняка никто не хватится. Они, несомненно, числятся в Божьем списке — ведь Он неустанно пытается их опрокинуть или смахнуть одним из Своих Великих Ветров. Всякий, кто хоть раз брался за ружьё — в шутку или в ярости — может, мне-то что, схлопотать своё «бах-бах», но другие, возможно, пожелали бы проявить больше милосердия. Некоторых из нас в этот самый момент, без нашего ведома, вычеркивают из списка приглашенных. Но когда мы исполняем (дабы воспользоваться подобающим словом) предписание, неявно заложенное в большинстве списков («Делай! Покупай! Приглашай! помните тот список?), шлепнув ярко-зеленый пакет замороженного горошка поверх картошки и вычеркнув заодно петрушку и «Cheez Whiz», потому что они уже в нашей корзине, мы могли бы подумать (не догадавшись проконсультироваться с нашим местным логиком), что картошка и петрушка больше не в списке; или, как в случае с Ко-Ко, обезглавив Судебного Юмориста, — что его там больше нет, потому что его здесь больше нет; но нет, даже если теперь поперек его имени стоит крест, а еще один — над его могилой, он всё еще в списке, который, не меняя ни единой строчки, перемещает своих членов и их статус во времени от «Предстоит казнить» к «Казнить!» — и, наконец, к «Казнены». Подобным же образом список покупок превращается в кассовый чек. Так что прокурор может спросить, был ли крысиный яд в вашем списке покупок накануне роковой болезни вашей жены, а вам не дадут ответить: «Нет, сэр, потому что я вычеркнул этот пункт, как только его купил».

Обычно некий поступок или объект ухитряется попасть в список просто потому, что его записывают по соседству с остальной компанией или, что еще лучше, находит себе местечко в графе или в очереди. Считается дурным тоном лезть без очереди или пытаться протиснуться в голову колонны. Тем не менее, как мы знаем, это случается. В список «яблоки», «апельсины», «лимоны», «лаймы», «жидкость для зажигалок» — куда мне, скажите на милость, впихнуть «виноград»? Уж конечно, не после «жидкости» — туда, где пристроились «батарейки ААА». Так что я втискиваю их повыше — перед «лаймами».

Существуют списки, в которые любой отчаянно стремится попасть — Социальный регистр, школьный список отличников, четверки игроков, ждущих своей очереди на стартовом поле в Пеббл-Бич, — и эти списки ревностно охраняют свои пределы: имена их членов не пишут на салфетках или оборотной стороне конвертов. Попасть в эти списки часто стоит недешево (приходится закатывать балы-подачки, нанимать дорогие кейтеринговые агентства) или же требует обширных связей, вылизывания задниц или просто тяжелого, честного труда (например, чтобы попасть в список отличников). Однако на каждый желанный список найдется другой, которого жизненно важно избегать — как, например, перекличка где-то там, наверху.

Таким образом, у списков есть требования для вступления (или попадания в список), например, сойдя за своего, и требования для того, чтобы остаться в нем, например, вовремя платя членские взносы, и условия, которые необходимо выполнить, чтобы из него вычеркнули, — например, принять иудейскую веру. Я уже предупреждал: некоторых списков избежать невозможно. Если вы когда-либо были четвертым мужем Мейбл Додж, то останетесь им ныне и присно — даже если вас настигнет развод или смерть.

Могли бы мы составить полный перечень перечней? Нет... даже применительно к роду, не говоря уже о виде. Для начала возьмем одни лишь списки покупок — бакалею, мелочную галантерею, скобяной товар, аптекарские снадобья — и рождественские открытки, которые вы отправили, — всю эту уйму, — что стоит в одном ряду с теми немногими, что вы получили, а равно и приглашения на обеды, дни рождения и приемы; целый столбец дел перед вечеринкой — купить те мерзкие пластиковые стаканчики, три дюжины бумажных тарелок цвета говяжьей крови, свечи (нам нужны четыре?) — длинные свечи (стащите их из церкви), о да, и салфетки настолько маленькие, что гарантированно перепачкают в соусе как минимум полпальца. Тем временем нужно не забыть: там назначены встречи, есть звонки, на которые следует ответить, и прочие пометки, необходимые, чтобы подтолкнуть ту часть ума, которая играет роль Памяти — забрать вещи из чистки. Конечно: адреса для открыток на будущий год или для вернисажа, списки, которые обеспечивают нас каталогами, информационными бюллетенями, благотворительными прошениями и прочим жульничеством по почте.

А также те списки, что составляют ученые, чудаки и прочие анально-удерживающие типы, чтобы вам не приходилось ничего запоминать: хронологии президентов и королей, перечни вроде главных сражений Гражданской войны в США или вашего резюме: ваших многочисленных супругов (но без объяснений), ваших мест работы, клубов — ассоциаций — комитетов, общественных работ, наград и прочей лжи; и, в тесной связи с этим, альманахи, настольные-настенные-карманные календари, а также тарифы и расписания для автобусов-поездов-пароходов-самолетов, или приливы и фазы луны, или кометы и метеорные потоки, или же простые оглавления: части, разделы, главы, стихи; списки лучших/худших, самых/наименее из каждого мыслимого деяния и сущности: чревовещатели, выигрыши на скачках, уровень осадков в августе, размеры пениса, многоплодные роды, образцы совершенства; далее — каталоги книг или предметов искусства, дискографии, антиквариат и описи домашнего имущества товаров для страховки, магазинских запасов, содержимого вашего кошелька после ночевки в каталажке (помните? я об этом уже говорил); списки блокнотного типа — вроде клиентуры мадам, их предпочтений и расценок; а затем всяческие компендиумы: словари, энциклопедии, атласы, телефонные и кулинарные справочники, видео- и путеводители «Mobil», указатели, соседние «ночлег и завтрак»; винные карты и списки лучших учеников, меню ресторанов и компьютеров, фондовые и прочие биржи, частные объявления, списки желаний и очередей, дерьмо и гуталин (как я уже говорил); всевозможные методы и приемы, сотни практических руководств — взять, к примеру, книгу Роберты Кофлин «Спутник садовода», в которой содержится более трехсот пятидесяти списков с практическими и культурологическими сведениями: о комнатных растениях, которые всё ещё будут жить в подвесных корзинах, о шекспировских цветах — о пёстрых маргаритках и голубых фиалках, о серебристо-белых дамских платьицах и жёлтых кукушиных цветах» — но двинемся дальше: вульгарные звуки, забавляющие детей, способы умиротворения супругов, которые не на шутку рассержены, поскольку вы пропустили их деликатное белье через цикл «высокая температура/отжим», как спешно избавляться от любовных засосов, уговаривать какого-нибудь молодого человека сменить колесо, вносить залог, покупать хороший бейгл, искать уборную в незнакомом городе; более того, варить кейл — или, зайти с другого конца: существуют своды правил и заповеди: не мусорить, не загаживать тропу, не прелюбодействовать, не мочиться в бассейне; прибыли и убытки тоже, расходы и продажи, страницы некрологов, места поклонения, программы кинотеатров, пересказы сериалов, экспозиции в музеях и составы команд и добровольцев, что и половины — четвертой — восьмой доли не составляет . . . их, я бы сказал . . . списков.

Либретто «Микадо» открывается списком действующих лиц, и когда Гертруда Стайн писала свою крошечную пьеску под названием «Список», она старательно выстроила персонажей в колонку вдоль края действия — а действие состояло по большей части из повторений фразы «список».

Мариус. Список. Мейбл. Список. Марта. Список. Марта. В урегулировании — мы притязаем — есть большое разнообразие. Мы притязаем, и вы притязаете, и я притязаю — одно и то же. Марта. Список. Марьяс. И список. Мейбл. Я также получила большое удовольствие от прописной буквы. Марта. И забудь её. Марьяс. И уважай его. Мариус. И пренебрегай ими. Мейбл. И собирают их, как ландыши в этой стране. Марта. Список.

(«Список». «Читатель Стайн», под ред. Уллы Дайдо. Эванстон, шт. Иллинойс: Изд-во Северо-Западного университета, 1984, с. 401)

Мой фургон для переезда стоит у дома. Мне нужно составить список всего, что в этом жилище поддаётся переносу. Мой список преобразит связь мебели в доме со стенами и полами — вместо футов и дюймов, башмаков и пальцев появится нейтральная во времени колонка имён (таких как Марта, Марьяс, Мейбл и Мариус). Если я притворюсь Гомером, воспевающим героев, явившихся под стены Трои вести войну, я, скорее всего, выстрою свою песнь так, чтобы показать, кто вызвался первым, кто вторым и так далее, наделяя этот ряд временным смыслом, которого у него в обычных условиях могло и не быть. Если я превращаю действие в список, мне придется членить его так же, как делился полет стрелы Зенона, так же, как запечатлела бы его камера, ведь камера — это машина для составления списков, а пленка — не что иное, как череда кадров в порядке щелчков затвора. Мой список мог бы тогда подсказать, как я встречаю жилища на прогулке или как вспоминаю, что проходил мимо них в прелестной прозе Кальвины.

Человек, знающий наизусть, как устроен [город] Дзора, если ему бессонной ночью не спится, может вообразить, будто он шагает по её улицам, и вспоминает череду, в которой за полосатым навесом цирюльника следуют медные часы, затем фонтан с девятью струями, стеклянная башня астронома, палатка торговца дынями, статуя отшельника со львом, турецкая баня, кафе на углу и переулок, ведущий к порту.

(«Невидимые города», англ. пер. Уильяма Уивера. Нью-Йорк: Harcourt Brace Jovanovich, 1974, с. 15)

Я забрел в литературный квартал прежде, чем намеревался это сделать, однако список нередко являет собою именно такой краткий променад — как, например, в начале экстраординарного романа Хуана Гойтисоло, романа, сотканного из списков, — «Добродетели одинокой птицы», где зловещее видение, то чудовище, что Фелисьен Ропс изобразил под именем Сеятеля раздора, материализуется и медленно, тяжко ступая в деревянных колодках, прокладывает свой путь сквозь сад и вестибюль иначе никак не названного отеля-госпиталя-курорта (но лишь, как то подобает призракам, в сослагательном наклонении):

... проникло бы оно, как все прочие, через арку каретных ворот, миновало бы маленький дворик с чугунными ваннами девятнадцатого века, искусно засаженными многолетниками, направилось бы к парадной лестнице с её газовыми фонарями — остатками былого величия, отворило бы дверь, ведущую в наше разорённое и уничтоженное царство, заплатило бы шестьдесят пять франков белокурой кассирше, что выдавала билеты, крошечные кусочки индивидуального мыла, шампунь и прочие средства ухода за красотой и вспомогательные средства для поддержания телесной чистоты...

(«Добродетели одинокой птицы», англ. пер. Хелен Лейн. Лондон: Serpent's Tail, 1991, с. 11)

Проникло ли оно . . . Но вошло ли оно в самом деле? А что, собственно, делают призраки?

Существуют философы, убежденные, что реальность, данная нам в опыте, выстраивается в виде темпорального списка. Это череда впечатлений, или комплексов впечатлений, которые можно лишь фиксировать: это, это, это.

Подведём, таким образом, промежуточный итог (составив небольшой список): сталкиваясь со списком, мы всякий раз обязаны спросить о его предназначении, ибо список есть собрание целенаправленное. Затем нам следует задаться вопросом: выстроен ли этот список в пространственных либо временных координатах — или же он индифферентен к подобному упорядочиванию, оставаясь в этом отношении вольным и свободным. Далее нам надлежит выяснить: отражается ли тот порядок, коим обладает список, в самих вещах, явленных в перечне. Обладает ли он изоморфной формальностью по отношению к элементам, лежащим вовне? Сверх того, нам надлежит уяснить, где пролегает центр тяжести: тяготеет ли он к перечисляемым предметам? Заключён ли он в словах, выстроенных по порядку? Или же значат оба, и если так, то в какой мере? Короче говоря, перед нами Список Вещей или же С. Вещей? Наконец, нам надлежит установить, существуют ли какие-либо иные принципы упорядочивания списка, помимо пространственно-временных, и если да, то в чём именно они заключаются. Списки дат с очевидностью подчинены хронологии, словари выстроены по алфавиту; но когда Джон Донн пишет о смерти, что она — «раб судьбы, случая, королей и людей в отчаянье», меру и строй строки диктуют звучание и метр наравне с самой семантикой, выстраивая её в оппозициях высокое/низкое: судьба — высоко, случай — низко, короли — высоко, а люди в отчаянье — ниже некуда.

Помимо внутреннего устройства, внешних связей и назначения, списки предъявляют требования к допуску: как именно в них попадают? и принципы исключения (когда что-то оставляют за скобками, вычёркивают или отмечают галочкой как выполненное). Списки бывают открытыми (столицы штатов, в которых вам довелось побывать), незавершёнными (птицы Северной Америки), изменчивыми (содержимое платяного шкафа) либо закрытыми (книги, прочитанные вами за прошлый год); они конечны (тётушка Милли — пляжный мальчик — на Рождество) или бесконечны (чётные числа, а равно и нечётные), определённы (три небольших яблока «Грэнни Смит») или расплывчаты (что-нибудь к ужину). Наконец, список порождает топос — нечто вроде логического «универсума рассуждения»: пространство, где всё, вошедшее в перечень, может сосуществовать, обретая единую для себя среду.

Хорхе Луис Борхес ссылается на «некую китайскую энциклопедию», в которой утверждается, что

животные делятся на (а) принадлежащих императору; (б) набальзамированных; (в) приручённых; (г) молочных поросят; (д) сирен; (е) сказочных; (ж) бродячих собак; (з) включённых в настоящую классификацию; (и) буйствующих, как в безумии; (к) неисчислимых; (л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти; (м) и прочих; (н) только что разбивших цветочную вазу; (о) издалека кажущихся мухами.

(«Избранные эссе», Хорхе Луис Борхес, сост. Элиота Вайнбергера. Нью-Йорк: Viking Press, 1999, с. 231)

Мишель Фуко, делающий ряд примечательных замечаний об этом перечне в самом начале своей книги «Слова и вещи», утверждает, что мы не в силах представить себе то самое место, где все эти животные могли бы быть собраны воедино и надлежащим образом распределены. Им не дано обрести безмятежного царства. Помыслить это место — решительно невозможно.

Разумеется, верно и то, что этот список намеренно заключает в себе гетерономные группировки более чем одного рода. Прежде всего, его разряды отнюдь не исключают друг друга. Животные, принадлежащие императору (а), могут быть приручёнными (в) или набальзамированными (б). Избыточность здесь более чем вероятна — словно бы в моем списке покупок значится хлеб, а вдобавок к нему и всё остальное, что продается по акции. Молочные поросята и бродячие псы оказываются стиснуты в одном ряду с нарисованными или сказочными тварями так, что это начисто перечеркивает первостепенную значимость любой иной классификационной границы — скажем, границы между подлинным и воображаемым или между живым и мертвым, — словно бы я, набрасывая список покупок, вписал в него не только молоко, но и нектар богов, а также три ковша воды из источника вечной юности. Список Борхеса до того беспорядочен, что мы не в силах вывести критерии причисления к нему. В него входят и те категории, что разрушают логическую структуру любого списка. А что, если мой продуктовый список включал бы в себя «и так далее» или «еще один такой же»? (к) «неисчислимые» подразумевают животных, которые по сути своей не поддаются перечислению, тогда как (з) «включённые в настоящую классификацию» открывают дорогу для двойного учета многих из них. Животные, что (н) «только что разбили цветочную вазу», безусловно попадают в перечень, однако затем их приходится из него вычеркивать, ибо с течением времени они уже никак не могут считаться «только что» её разбившими. Разновидностью этой категории могут послужить шесть уже съеденных яиц или половина арбуза в то самое мгновение, прежде чем на нее опустится муха. (л) Животные, «нарисованные тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти», воплощают собою некую причуду, игру ума — ведь ворс у верблюжьей кисточки не может быть грубым, — примерно так же я стал бы покупать томатный суп, лишь если банка покрыта вмятинами. Наконец, (о) те животные, что «издалека кажутся мухами», привносят опасные субъективные и релятивистские элементы. Слоны, если смотреть на них с достаточно большого расстояния, покажутся мухами, тогда как мухи под мощным микроскопом уже не будут похожи на мух.

И всё же, думаю, у этого перечня в конечном счете есть свое место, хитроумно подобранное Борхесом с целью таковое создать. Каждая запись раскрывает нечто о наших принципах классификации тем, что нарушает сразу несколько из них. А если его элементы нарушают какие бы то ни было мыслимые принципы, мы вправе назвать такой список «исчерпывающим». Однако в перечне Борхеса нет никаких отрицаний — например, «животных, не служащих тотемной эмблемой футбольной команды», — да и, в конце концов, самого слова «человек».

Иные списки — просто перечисляют. Иные списки перечисляют примеры того, что они сами желают выстроить в ряд. Предположим, на поверхности моего списка покупок красуется пятно от растительного масла, размазанная капля джема, немного беконного жира. Этот набор «отпечатков пальцев» — не настоящий список, но невольная демонстрация того, что могло бы значиться в подлинном. Фуко замечает, что в перечне Борхеса сопоставимы лишь сами наименования, но никак не их референты; однако он упускает из виду тот факт, что эти категории, по существу, принадлежат друг другу, ибо именно своим разобщением они обнажают иную совокупность явлений (алогичностей), которые как раз и связаны воедино. Перечисление есть фундаментальный литературный прием. Это происходит беспрестанно, лишь изредка обращая на себя внимание. Оно бывает столь кратким, что, кажется, почти отсутствует. Алекс за один день успел и в банк, и в казино, и на собачьи бега. Оно может быть столь заметным, что само собой заявляет о себе как о единственном начале упорядочивания некой вымышленной реальности.

Вот снова призрачная фигура Хуанa Гойтисоло, все так же упрямо бредущая сквозь дебри сослагательного наклонения:

затем, если бы деревянные башмаки осторожно расположились на нижних ступенях, расширяя поле зрения фигуры и, одновременно, поле зрения пораженных зрителей, просторная свободная туника на ее нитевидных конечностях, мешочки или нижние юбки с дюжинами кукол, струящийся лилово-розовый плащ, в который ее лицо было закутано, как в флаг... её движения были порочно томны, возможно, под вуалью или спутанными прядями... теперь она окидывала взглядом холл с сиденьями по одну сторону, покрытыми вытертой красной клеенкой, газовыми лампами времен Второй империи, настенной живописью с пейзажами Ближнего Востока, зелеными холмами, всадниками, силуэтами в бурнусах и хайках, остроконечным минаретом мечети, полумесяцем, белым как снег, атмосферной сценой, ностальгически знакомой нашим пылким однодневным любовникам, составленной... великим художником, скромным завсегдатаем тех бань, предназначенных для блаженства и чистоты тела, задолго, задолго до того, как мы, даже самые бесстрашные ветераны среди нас, были бы посвящены в …обряды и церемонии храма, искали ту нежность, что подстерегает в зрачках тигра, этот исполненный света и жестокости экстатический побег от удушающей убогости нашей жизни, этот рай, пылающий и недолговечный, как все эдемы мира…

(«Добродетели одинокой птицы», с. 12)

Облачение призрака сливается с перечнем вещей из мнимо реального мира, чтобы затем просочиться в иной перечень вещей из написанного, а эти перечни ведут к перечню свойств нарисованного мира — и так далее.

Список — естественная форма для таких поэм, как «Завещание» Франсуа Вийона, однако строки многих его баллад висят, словно белье, на шесте заданного списком смысла:

Я знаю мух в молоке, Я знаю людей по одежке, Я знаю толк в погоде, Я знаю плод по цвету, Я знаю деревья по соку, Я знаю, что всё — едино, Я знаю, кто празден, кто занят, Я знаю всё, кроме самого себя.

(из «Баллады о пустой беседе», перевод Энтони Боннера)

Его баллады о давно минувших лордах и дамах суть перечни едва ли не по самой своей природе, так что почти не имеет значения, кто их сочиняет. Разумеется, низвержение сильных мира сего — это средневековый мотив. Вот и Джон Скелтон, забавляющийся этой игрой.

Уж куда подевался великий Александр? Али кто скажет о сильном Самсоне? Ужель не черви пожрали их плоть? А Соломон — тот, что был источником мудрости? Авессалом предлагал продать своё сердце, Но при всей его красе черви сожрали и его; И я ещё недавно превосходил всех честью, И се, ныне во прахе почиваю!

(из «На смерть благородного принца, короля Эдуарда Четвертого») Память об ушедших дамах не ограничивается Вийоном или столь далекими временами. Традицию продолжает Уильям Карлос Уильямс:

Была Маргарет с большой грудью и дерзкими глазами, что несла свою голову, где звенел ее маленький ум, как разум, возможно, пожелал бы, в лучшем случае, чтобы его несли. Была Люсиль, золотые волосы и синие глаза, очень прямая, кто к удивлению многих, вышла замуж за владельца салуна и потеряла свою скромность. Была любвеобильная Альма, что писала уверенной рукой, чей рот никогда не желал облегчения. И холодная Нэнси, с маленькой твердой грудью Помнишь? высокий лоб, та, что никогда не улыбалась больше, чем было достаточно, но чей широкий рот был ледяным от наслаждения, пронзавшего спину и колени!

(из «Патерсона». Нью-Йорк: New Directions, 1963, часть III, с. 192)

Прогулки, воспоминания о женщинах, передача имущества, решение судеб, оплакивание величия, вновь обращенного в прах: подобные занятия до того сродни списку, что саму эту форму нет нужды специально оговаривать — достаточно лишь возвестить о ней. Свойства, какими я мог бы наделить яблоко — его терпкий сок, его хрустящая белая мякоть, его гладкая красная кожица, его жесткий упругий черенок и так далее — раскрываются совершенно по-разному, в зависимости от того, ем ли я его, очищаю, пишу с него натюрморт или просто беру в руки. Выстроив эти свойства в каком-либо эмпирическом порядке (где форма, черенок, цвет и кожица сливаются воедино), я, стало быть, способен скомпоновать совершенно иной предмет, нежели следуя порядку аналитическому (мякоть, сок, кожица, черенок) или подчиняясь какой-либо иной схеме — риторической, декоративной либо иерархической.

Список есть та основополагающая риторическая форма, что порождает чувство изобилия, изобилья, избытка. Мы находим его в ходу у писателей, наделенных неутолимой жаждой жизни — от Рабле и Сервантеса, или же от Бёртона и Брауна, до Барта и Элкина. Зачем страдать от банальной жажды, когда можно самозабвенно хвастаться, подобно Грангузье (в переложении Жака Леклерка): «Я омочу, я увлажню, я пропитаю, я напою свое горло». Я пью — и всё лишь из страха умереть от иссушения! Наш перечень в данном случае — это не столько череда взаимоисключающих деяний, сколько вереница возможных слов; синонимический ряд, где словесное изобилие служит залогом исполненного удовлетворения. Желание не угасает от пресыщения, но лишь возрастает пуще прежнего; и предмет его не уничтожается в потреблении, но лишь умножается; и наслаждение не убывает, но делается безграничным. Ничто из этого не свойственно жизни — еще одна причина предпочесть страницу.

Упомянутый выше наш Грангузье (Великоглот) столь любил утолять жажду, что нарочно искал солонины, дабы усилить свою потребность в этом.

Таким образом, у него обычно был хороший запас окороков из Майнца в Вестфалии и Байонны в Гаскони; говяжьих языков и требухи по сезону; солонины и колбасы вдоволь — только не из Болоньи, потому что он боялся итальянского отравителя в роли колбасника, а из Бигорра, Лонголне, Бренна и Руэрга, то есть из мест, расположенных поближе Болонья, возможно, и не вошла в перечень источников мяса для Грангузье, зато попала в перечень слов. «Я люблю Анну, а не Филлиду, Маргарет, а не Мэрион, Кэт, а не Джейн, а к Мэри, Розе и Кэролайн я равнодушен». Список возлюбленных включает три любви, а перечень имен состоит из девяти.

Подобно схоластам, над которыми они подшучивают, Монтень, Бёртон и Браун питают пристрастие к цитатам. Сомневаешься, что ребенок может вынашиваться одиннадцать месяцев? Рабле выстраивает неисчислимую вереницу авторитетов, включая Гиппократа, Плиния, Плавта, Марка Варрона, Аристотеля, Авла Геллия, Сервия, Юстиниана и «еще тысячу прочих авторитетов» — список поистине образцовый.

Томас Гоббс, который настолько презирает схоластов, что не считает нужным даже высмеивать их, тем не менее виртуозно использует список — и как орудие своего скептицизма, и как наглядную демонстрацию тех абсурдов, которые берет на прицел. Вот один из величайших списков в нашем языке — список поражающей воображение изобилием и энергией, список неотразимой, подавляющей убежденности.

Что же касается той части религии, которая состоит в мнениях о природе невидимых сил, то почти нет ничего такого, что носило бы какое-либо имя и не было бы признано людьми за Бога или демона. Неоформленная материя Мира была Богом по имени Хаос. Небо, Океан, Планеты, Огонь, Земля, Ветры были столькими же богами. Люди, женщины, птица, крокодил, теленок, собака, змея, лук, порей — обожествлены. Кроме того, они почти все места населили духами, называемыми демонами: равнины — Паном и панисами, или сатирами; леса — фавнами и нимфами; море — тритонами и прочими нимфами. Каждую реку и источник — духом его имени и нимфами; каждый дом — ларами, или домашними божествами; каждого человека — его гением; ад — призраками и духами, как это делали иудеи. Они также приписали божественность и возвели храмы простым случайностям и свойствам, каковы: Время, Ночь, День, Мир, Согласие, Любовь, Раздор, Доблесть, Честь и прочему.

(Левиафан, часть I, глава 12)

Среди наиболее достойных восхищения видов перечней — меню, а среди множества незабываемых мгновений в романе Роберта Ковера «Финоккио в Венеции» — та трапеза, которую профессор Пиноккио устраивает в первый же вечер по приезде в Венецию. В ресторан «Гамберо Россо» его приводит хозяин гостиницы — тот, правда, сетует, что аппетит у него в последнее время немного расстроился, но всё же ухитряется уплетать изрядный перечень вкусностей, — а заодно и гостиничный портье, чей аппетит был подстёгнут работой и щедрыми чаевыми. Эту перекличку то и дело прерывают комментариями — как то нередко требуется пространным перечислениям.

[Портье] принялся поглощать монументальные количества «tortellini» и «cannelloni», «penne all'arrabbiata», густые и острые и пикантные, спагетти с солониной и перцем, горы толстых, тающих во рту «gnocchi» из кукурузной муки, нежный «pasticcio», прослоенный запеченным радиккио из Тревизо, маринованная селезенка и вареные сухожилия (или «nervetti», как их здесь называют, «маленькие нервы», гладкие и полупрозрачные, словно больничные трубки), миски «risi e bisi» и ломтики фаршированного пищевода (профессор это блюдо пропустил), фенхель, обернутый вяленой говядиной, и запанированные фрикадельки с баклажанами «alla parmigiana». К несчастью, поскольку врач посадил его на строгую диету... ему было отказано.... …радости рыбного блюда, но он смог, с чистой совестью, завершить свой вечерний пир блюдом из телячьей печени alla veneziana, мясом дикого зайца в винном соусе с простым гарниром из петушков, говяжьими мозгами, фазанами и телячьим костным мозгом, небольшим молочным ягненком, щедро сдобренным киви, шалфеем и поджаренным миндалем, а также своего рода фрикасе из куропаток, кроликов, лягушек, ящериц и сушёного райского винограда, которое, как говорили, было еще одним знаменитым фирменным блюдом заведения и особенно рекомендовалось лицам, находящимся на строгой диете.

(Пиноккио в Венеции. Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1991, с. 34)

Если мы набьем рот всеми этими щедрыми словами, то пообедаем на славу, а под занавес, подобно портье, воскликнем: «Набит под завязку».

Ни один перечень перечней не вправе притязать на полноту, если в нём нет хотя бы одного уитменовского; однако, в точности как частые веления поэта, бессмысленные и излишние, — «Ты катись, река! Лейся в половодье прилива, отступай в водосклон отлива! — и сопровождаемые восклицательными знаками, словно настойчиво выплескивают из себя некое диво, его списки далеко не всегда являют собой то завораживающее заклинание, которым открывается поэма «Из колыбели бесконечно качающейся»; порой они оказываются попросту пространными, хромыми и скучными. В «Песне о трудах» есть перечень, который начинается так:

Строительство домов, разметка, распил досок, Кузнечное дело, стеклодувное, гвоздарное, бочарное, кровля оловом, теска гонта, Постройка судов, сооружение доков, засолка рыбы, вымощение тротуаров рабочими-мостильщиками...

и продолжает с неослабным прилежанием:

Кипа хлопка, крюк грузчика, пила и козлы распиловщика, форма формовщика, рабочий нож мясника, ледяная пила и весь труд с Лед...

строка за строкой — в общей сложности — тридцать строк предельной длины, и каждая хромает сильнее предыдущей:

Люди и их труд на паромах, железных дорогах, Каботажные суда, рыбачьи лодки, каналы...

пока не завершается (список, но не само стихотворение) с непреднамеренным комизмом (помимо свинцового эха):

Я вовсе не утверждаю, что то, что вы видите за пределами, тщетно, я не советую вам остановиться, Я не говорю, что те стремления, что вы мнили великими, не суть великое, Но я утверждаю: ничто не ведет дальше того, куда ведут они.

(«Песня о трудах», «Библиотека Америки», Стихотворения и проза, с. 360-362)

Что до хвастливой риторики, то кем иным предстает бахвал, как не составителем списков (ежели только он не устраивает победных плясок в зачетной зоне, ибо тогда его высокое мнение о себе покоится исключительно на мускульной массе); точно так же, как словесные перепалки служат мерилом уличной крутизны и вербальной изобретательности, где каждая сторона швыряет в другую непрерывным потоком всевозможные имена. В «Торговце табаком», когда шлюхи сцепляются, в обмен пускают двести двадцать девять грязных прозвищ — французский парирует английский во всё более хриплых выкриках.

Что касается пустого бахвальства, тут никому не гнаться за Карлейлем, чья проза несется сквозь собственные перечни, словно поезд в тоннеле — во мраке, в окружении шлака, дыма, котельного пара и пронзительных гудков. Апострофы тоже входят в число его излюбленных приемов; он по-прежнему питает слабость к двоеточиям, восклицательным знакам и сложным существительным, а также возводит свои существительные в рыцарское достоинство, награждая их заглавными буквами на немецкий манер.

Страшен всякому смертному Смерть; издревле наречен он Царем Ужаса. Обитель нашего тесного, замкнутого Бытия, в коей мы пребывали, ропща, — всё же как в отчизне, — ныне, в мрачных агониях, низвергается в Неведомое Разъединения, Чуждости и Безусловной Возможности. Языческий Император вопрошает свою душу: в кои пределы ныне отлучаешься ты? Католический Король да даст ответ: пред Судилищем Всевышнего Бога! Истинно так, се — итоговое исчисление Жизни; окончательное сверение счетов и вручение «сказа о деяниях, свершенных во плоти»: деяния те отныне уже свершились; и почивают там неизменными, и воистину приносят плоды свои, доколе пребудет Вечность.

(«Французская революция», кн. I, гл. 4)

Не будет ли натяжкой в рамках нашего примера утверждать, что перед нами — список? Подобно большинству вещей у Карлейля, устройство этого перечня туманно, однако туманно так, что хуже некуда. Сие есть перечень имен Смерти, либо же ее свойств.

Царь Ужаса Неведомое Разъединения Чуждость Безусловная возможность Судный престол итог Жизни Окончательное улаживание «сказ о деяниях, свершённых во плоти» (пока) Вечность (длится)

Но лишь в том случае, если список составлен верно — туда, где всё сущее, отходя в небытие, отходит в — Книгу мертвых; ведь покинуть список — значит покинуть жизнь, и не потому, что жизнь, как порой поговаривают, есть одна чёртова напасть за другой, но потому, что она есть перечень вещей, коим сужден конец.

Пускай утверждения Ко-Ко гласят об обратном, но, по сути, совершенно неважно, кого именно вы впишете в список: будучи в него вписаны, их никогда не хватятся.